слегка при этом ее опекая, но не сильно. Он понимал, что чувство это уйдет, выветрится под солнцем, и смаковал его в себе, и Юлю, лежащую в метре от него, тоже. Они ни разу не коснулись друг друга – и не надо было: в обоих звенело это юношеское “мы”, давно позабытое Романом.
– Вода отстой, скажи? – говорил из него пацан, оживший после надцати лет анабиоза. – У нас под Одессой и то лучше.
– Там медузы, – отзывался бархатистый голос. – Я не была, я читала.
– Медузы, – соглашался Роман. – А что, они красивые. Получше некоторых людей.
– Животные вообще лучше людей.
– Ага.
Потом, когда усталость вытекла из тел в песок, решено было пожрать, а заодно и прогуляться. Дул неведомо откуда прилетевший ветер, и это был просто отпад: Юля купалась в нем, как в море, да и Роман не отставал.
Оба они не сообразили взять смену для купания, и Юля вместо мокрых плавок натянула свои джинсы с заниженной талией, а грудь замотала голубым платком, который все время поправляла то так, то эдак. Роман как был в мокром, так и остался: я уже в том возрасте, заявил он, когда можно кайфовать от ветра и не думать о последствиях.
В кафешке, набитой гологрудыми чикас, приняли заказ и пообещали принести его через стандартные “вэйнтэ минутос” (Юля общалась с официанткой по-испански).
– Пойдем пока пройдемся, – привстал Роман. – Жирно дарить им целых вэйнтэ минутос вот этого ветра.
Они с Юлей фланировали по набережной, поглядывая на сиськи-письки (первых было больше, вторых меньше, но тоже встречались), и говорили о том, от чего было не уйти:
– Ты когда-нибудь отдыхала нудисткой?
– Нет.
– И я нет.
– Как думаете, зачем это?
– Ну-у… – Роман изобразил задумчивость. – На других поглядеть – раз. Себя показать – два. А если серьезно, то без тряпок просто физический кайф купаться. Я, например, только так купаюсь… если рядом никого. (Юля фыркнула.) Они говорят, что у них такое единство с природой. С солнцем, морем, ветром. Да и вообще голый человек – это же сама откровенность. Нудисты – самые искренние в мире лю…
***
Тут случилось то, чего не мог предвидеть никто.
В очередной раз поправляя свой платок, Юля как-то неловко выпустила его край. Он развязался – и именно в этот момент налетел порыв ветра, да такой, что Роман едва устоял на месте. Секунду или две Юля удерживала платок на груди, пока тот не взял и не улетел от нее в окиян-море, оставив гологрудую хозяйку посреди набережной.
Это была ровно та ситуация, когда ничего ни сказать, ни сделать. Секунд пять, пока Юля беспомощно прикрывала грудь, Роман боролся с искушением то ли матюкнуться, то ли заржать – и, слава Богу, не сделал ни того ни другого, а выдал вполне цивильное:
– Вот черт. Слушай, мы сейчас тебе купим… тут же должны продавать… Мне отвернуться?
– Не знаю, – пискнула Юля, и Роман на всякий случай отвернулся. Но быстро повернулся обратно:
– Хочешь, тут постой… или в воду иди, да? Иди в воду, а я сбегаю, может, и куплю тебе…
– Не пойду, – мотнула та подсохшими кудрями. – Не хочу одна.
– Ясно, – кивнул Роман. – Тогда пошли вместе. Не торчать же тут?
И они пошли. Очень скоро стало ясно, что идти вот так – прикрываясь, будто Юля не Юля, а патриархальная тетенька с тремя подбородками – здесь, в этом мире голых сисек неприличнее, чем снять
любимая шлюшка