тут же услышала, как Нэсс, всё ещё держа меня на руках и неся в море, задал вопрос:
— Так значит, понимаешь и знаешь русский?
Его голос был мягким, но вопрос застал меня врасплох.
— Да, — машинально ответила я, не сразу осознав, что только что сделала.
Через мгновение до меня дошло: во-первых, вопрос был задан на русском, а во-вторых, я ответила на том же языке без малейшего раздумья. Мой взгляд метнулся к нему, а лицо вспыхнуло жаром. Я тут же спрятала лицо у него на груди, надеясь, что смогу скрыть своё смущение.
Он тихо рассмеялся, и я услышала, как он произнёс на английском:
– I figured it out almost immediately. Your face was too obviously "uncomprehending" when Kuri and I were speaking Russian. Not sure if Kuri noticed, but I did. I live in Estonia a lot of the time. («Я почти сразу понял. Уж больно не понимающее лицо ты делала, когда мы с Кури говорили на русском. Не уверен, заметила ли Кури, но я сразу понял. Всё же я часто живу в Эстонии.»)
Его слова одновременно вызвали у меня облегчение и смущение. С одной стороны, он разгадал мою тайну, но с другой – почему я так долго прятала её?
Я глубоко вздохнула, поняв, что больше не могу держать это в себе.
– My mother was Russian-speaking, – начала я на английском, чувствуя, как мой голос слегка дрожит. («Моя мама была русскоязычной.»)
Я рассказала ему, как в детстве она оставила меня у соседей, когда заболела. Как её слёзы, просьбы о прощении и её хрупкий образ в памяти остались со мной навсегда. Я рассказала о письме, которое она оставила мне перед смертью, и о том, как я выбросила его в ярости, не понимая, что упускаю единственный шанс вновь услышать её слова.
– I tried to find the letter later... but it was gone. («Я пыталась найти письмо позже... но оно пропало.»)
Он слушал внимательно, пока мы шли уже далеко от берега, и вода, набегая, касалась моей попки, а его взгляд оставался тёплым, и я чувствовала, что могу продолжать.
– Since then, I never spoke Russian again. I understood it, but... speaking felt like a betrayal. Like I didn’t deserve to speak it anymore. («С тех пор я больше никогда не говорила по-русски. Я понимала его, но... говорить было похоже на предательство. Как будто я больше не заслуживала этого.»)
Я закончила, тихо добавив, уже на русском, с заметным акцентом:
– Tye nie v abydie? (Ты в обиде?)
Он хмыкнул, остановившись, его взгляд был полон понимания. Мы уже стояли довольно глубоко в воде, и вода уже настойчиво омывала мою попку и лоно...
– Меня вообще сложно обидеть, – ответил он с мягкой улыбкой.
И прежде чем я успела что-то осознать, он подкинул меня в воздух, делая шаг назад, и я с визгом рухнула в воду, которая на мгновение сомкнулась над головой.
Мой крик перешёл в смех, когда я, побарахтавшись, поднялась, стараясь убрать волосы, чтобы рассмотреть этого... Этого... Вода, хоть и прохладная, ощущалась бодрящей, а его улыбка и смех только придали мне сил поймать его и... и... отомстить, в общем.
– That was mean! («Это было жестоко!») – сказала я, пытаясь выглядеть сердито, но мой смех выдавал меня.
– Maybe, – ответил он, также смеясь в ответ, делая ленивые гребки. («Может быть.»)
Я снова почувствовала тепло внутри, но уже не от смущения, а от принятия. Этот момент стал для меня символом того, что я могу быть собой. Моё прошлое не могло держать меня в плену, если
После зоны