договорил, но я-то не дурень, все ж кое-чего разумею. Иначе острог или смерть. И с обидой им говорю:
— Это что же, мне бабу сначала надо тетерить, а потом, пока она спит, найти и умыкнуть какую-то бумажку? Не по совести это.
— Сообразительный отрок. По совести или нет, не тебе решать. Державе холопская совесть без надобности, чтобы на нее оглядываться. И запомни: бабы остались дома. Теперь будут только женщины. Госпожа, сударыня и величать по батюшке.
Про совесть холопскую он, конечно, обидное сказал, но меня другое озаботило.
— Да какая сударыня по батюшке на меня посмотрит-то? — спрашиваю.
— Об этом тоже не твоя печаль, а наша забота. Ты же веришь слухам о тайной экспедиции?
Я кивнул. Народ просто так болтать не будет.
— Так и мы пустим о тебе слух. Но правдивый. Ты молод и горяч, выдюжишь. Мы слыхали, что ты вытворял со своей пассией ночью на сеновале. Похвально. Для первого раза недурно.
Ой. И верно, окна их покоев выходят как раз на сеновал. Ульянка так стонала, сердешная, так кричала, аж вспотела вся и охрипла. Великоват ей мой уд оказался, всю спину мне ногтями исполосовала. А когда я, разыгравшись ее за сосец укусил, так она совсем умом тронулась. Видать у нее там самое место для наслаждения. И никакая она не пассия. Чего они на нее напраслину возводят? Хорошая девушка. Несчастная только.
— И еще, — сказал Григорий, — о твоем жаловании. Будешь получать от нас на прожиток, а подарки тебе от женщин нас не интересуют. Это твое по праву. И поверь, многие из них умеют быть благодарными.
***
Ехали скучно и долго, три раза меняли лошадей и останавливались на постой. Вечеряли, спали и снова здорово — спозаранку опять нещадная тряска в карете. На третий день случилось со мной стыдное. Кюлоты я все-таки запачкал, но не от страха, а совсем наоборот. Вышло вот как: Григорий и Александр всю дорогу болтали по-французски, а на меня никакого внимания. Сначала они обсудили недавнюю смерть какого-то Франциска Первого, и будто бы у него осталось шестнадцать детей. Это ж, какая сила у него в мудях? А жена его? Крепкая, видать, баба. То есть женщина. Потом они стали поносить Иосифа Второго, мол, у него кишка тонка супротив Франциска, и что с такими правителями скоро наступит конец Священной Римской империи. А после принялись обсуждать переписку императрицы с каким-то Вольтером. Я навострил уши, но оказалось, что письма не любовные, а философические. Оно и понятно, зачем ей заморский любовник, когда рядом своих полно. Спроси любого, каждый будет рад окунуть уд в царственное лоно. Было бы предложено или даже приказано. Кто посмеет отказать?
Под разговор Григория и Александра я уснул, и приснился мне чудесный сон: будто бы стою я у золотого царского трона, а на меня смотрит сама Великая. Видеть-то я ее раньше не видел, поэтому вместо государыни представилась мне Мария Степановна, жена повара Бюзье. А что? Особа она статная, сановитая — сиськи у нее пудовые и чресла в два аршина, необхватные. Смотрит она на меня эдак пристально через круглые стеклышки на палочке.
— Желаешь, значит, удаль свою показать? — спрашивает.
А я ей отвечаю:
— Желаю утомить ваше величество прекрасным экземпляром. Показать, что простой человек в этом деле может высокородного переплюнуть.
Даже не удивился сам себе, что говорю так дерзко, стою прямо и не робею. Сон же.
— Что ж, — говорит Великая, — ежели справишься, богатым станешь. Это тебе мое честное императорское слово.
И как бывает во сне — вот стою я у трона, а тут р-р-аз,
Черноволосая девушка