Вечером Гришка заявился домой. Мать ещё не ушла и, поманив сына в прихожую тихо сказала.
– Сговорилась с Амалией на твой счёт. Не разочаруй меня. Всех твоих баб обеспечивать у меня денег не хватит. Как Агашу уложит, заглянет к тебе. Долго не держи у себя. Что у вас с Катериной? Без обид для неё прошло? Я ведь проверю.
– Не извольте беспокоиться, madame, я в восторге от Катеньки. Вы женщина, вам не понять той прелести женского совершенства в глазах мужчин...
– Молчал бы, болван. Нашёлся ценитель баб. Так и будешь скакать с одной на другую.
– Амалия сильно психовала? – Помогая матери обуться и, придерживая рукой её колено, поинтересовался Григорий.
– Ничего, Гриша, попривыкнет со временем. Бабы бабами, но и о матери тоже не забывай. Мне мужчину негде искать, на тебя одного у меня надежда. Часто не прошу, но и в очереди никогда не стояла. Пару раз за месяц находи время для матери.
– О чём разговор, мамуль. Только скажи, в любое время.
– Вот и хорошо. Пойду, пожалуй. С Амалией, ты сильно не усердствуй, сынок, устала она сегодня.
Сидя на стуле перед зеркалом, Амалия Генриховна расчёсывала костяным гребнем пряди спутанных волос, спадающих на грудь и плечи. Слышала она обрывки разговора между хозяйкой и сыном. Тон, доносившихся фраз из прихожей, был вполне доброжелательным и спокойным. Утреннее общение с Жозефиной Карловной в её спальне, не вызвало у гувернантки тягостных эмоций. Войдя вслед за ней, Амалия предстала перед зеркалом, боясь поднять глаза на своё отражение. Жозефина Карловна достала из верхнего ящика комода коробок, обтянутый алым бархатом и положила его перед своей гувернанткой.
– Примерь, милая, – доброжелательным тоном предложила она, положив кисти рук на её талию, стоя за спиной женщины.
– Зачем? Это не моё, – осторожно возразила Амалия, оглядываясь на хозяйку.
– Будет твоим, примеряй, – коснувшись губами шеи возлюбленной, – успокоила Жозефина любовницу, скользнув ладонью по её бедру. Подрагивающими пальцами Амалия открыла коробочку и выложила на столешницу комода две изящные золотые серёжки.
– Уши проколоты? – Повернув гувернантку к свету, спросила Жозефина.
– В молодости когда-то носила – припомнила Амалия Генриховна.
– Тогда сама надевай. Ты каких кровей будешь, еврейка, что ли?
– Нет. Родители были немцами, переехали в Россию, здесь и умерли. Мы с сестрой и её сыном остались в Нижнем, мой племянник – ровесник вашему Грише.
– Теперь уж нашему, видать. Твоё короткое имя какое?
– Мать звала Алей. Отец не любил это имя, звал только Амалией, от слова amal –трудолюбие, семейственность. Там много чего намешано хорошего и не очень.
– Значит Алей будем звать, как матушка звала, – решила Жозефина Карловна, разворачивая Амалию лицом к себе, любуясь светлой улыбкой женщины.
– А вот я французских и еврейских кровей, – сообщила Жозефина – приумножающая богатства, значит. Домашние звали Джу. Но я отношу себя к французам. Супругу Наполеона так звали. Общаться будем по-домашнему и на ты. Не возражаешь, дорогая? Серёжки тебе к личику, Аленька. Позволишь мне раздеть тебя, красавица?
– Ты вольна делать, что хочешь, Джу, – покорно согласилась Амалия.
* * *
Вечером в дверь постучал Гришка и негромко спросил:
– Амалия Генриховна, а пожрать maman чего-нибудь оставила?
– Гриша, на кухне всё накрыто, ещё не остыло. Садись ужинать один, мы уже поели. У меня Агаша засыпает. Уложу малышку спать и уйду к себе.
Сейчас обнимутся и вместе заснут, а потом спрашивай, кто из них на что согласен, – буркнул озадачено Гришка, уходя на кухню.
Завершив ужин, парень достал пачку сигарет из кармана пиджака и закурил в приоткрытую
Французская Ривьера. (Встреча с Мари.)