сделал. Я думал — говорить ли ему, или молчать. Клава теперь моя, её страх держит её, но что дальше? Я сел на крыльцо, глядя на солнце, и думал, как жить в деревне, где тайны стали тяжёлыми, как камни.
Я вышел, дверь скрипнула, утренний воздух хлестнул по морде, остужая. Сапоги чавкали по грязи, солнце поднималось, а в груди было мутно — стыд за её слёзы, за грубость, но и власть, как в молодости. Деревня просыпалась, петухи орали, где-то мычала корова, а я думал о Клаве, о том, как она стонала, как ломалась подо мной. И о пацане — он должен знать, что вечером мы пойдём к ней, но пока пусть гадает.
Дома я ввалился в избу, скрипнув половицами. Внук уже проснулся, сидел за столом, жевал хлеб, его глаза были сонные, волосы растрёпаны. Он глянул на меня, но ничего не спросил — пацан ещё не чуял, что я знаю про него и Клавку. Я сел напротив, налил воды из кувшина, глотнул, чувствуя, как горло пересохло. Мой хер всё ещё ныло от утреннего, а в башке крутилась её попа, её крики.
— Чего такой хмурый, деда? — буркнул он, отрывая корку.
Я ухмыльнулся, глядя на него, мои глаза щурились, как у кота, что поймал мышь. Загадка в голосе была, чтоб он не сразу смекнул, но почуял — что-то затевается.
— Вечером к соседке Клаве зайдём, — сказал я, медленно, смакуя слова. — Надо ей по дому помочь. Дел там… невпроворот.
Он замер, хлеб застрял в руке, глаза метнули тревогу, но он промолчал, только щёки чуть покраснели. Я встал, хлопнул его по плечу, мои пальцы сжали крепко, и вышел на крыльцо, оставив его гадать. Вечер будет жарким, а Клавка… Клавка уже наша, и пацан скоро узнает, что делить её придётся.
Горячая Директриса