— Лён... — голос стал ниже, мягче, будто осторожничал. — Ну ты ж не просто так так смотришь... Глазами же всё сказала.
Она не ответила. Только стояла — спина напряжённая, пальцы сжаты в кулаки.
И тогда он аккуратно положил руку ей на плечо. Она не отпрянула.
— Если бы не хотела — уже бы ушла, — прошептал он.
Второй рукой он взял её за талию, повернул. Медленно. Смотрел в лицо. В нём не было желания заставить — но была грубая, уверенная плотность. Как будто он говорит телу: ты хочешь, даже если сама не понимаешь.
Алёна дрожала, но не сопротивлялась. В её глазах — обида, боль, но под ними — пустота, которая просила: заберите меня отсюда. Хоть так.
Толян аккуратно, но с напором уложил её на ту же софу, где минуту назад стонала Настя. Раздвинул её ноги. Всё — медленно, будто проверял — не скажет ли «нет».
Но она молчала. Даже когда его член коснулся её щели, распухшей, но уже не влажной от желания, а влажной от тела, не успевшего забыть предыдущее.
Он вошёл в неё — резко, глубоко.
Алёна зажмурилась. Вдохнула сквозь зубы. Не от удовольствия — от резкости, от напора, от себя самой.
Толян начал двигаться. Сначала сдержанно, потом грубее, сильнее. Он держал её за бёдра, трахал с тем напором, который ждал давно. Она принимала всё — как будто не чувствует. Как будто тело больше не принадлежит ей.
Он шептал:
— Вот так... вот так, Лёнка... ты у нас горячая сучка... всем отдаёшься...
Она только смотрела в потолок. Как будто не слышала.
И где-то в углу — Семён, молчащий, напряжённый.
А Николай, всё ещё стоящий, держал член в руке, полуодетый, и смотрел на Алёну, как на что-то потерянное. Он понимал: то, что сейчас происходит — не про секс.
Это — распад. Её. Его. Их.
Пока Толян с яростным хрипом вбивался в Алёну, Николай застёгивал шорты. Его лицо оставалось спокойным, почти каменным, но в глазах мелькало: он видел всё. Видел, как Алёна лежит, не сопротивляясь, не чувствуя. Не сгорая — а сдаваясь. Он отвёл взгляд — впервые за вечер.
Настя, тяжело дыша, поднялась с дивана, стянула с пола платье, накинула его на голое тело. Молча. Без слов. Только на секунду скользнула взглядом по Алёне. В этом взгляде было что-то большее, чем осуждение — почти... сожаление.
Она подошла к Николаю. Шепнула:
— Пойдём... тут больше нечего ловить.
Он кивнул, коротко. Они пошли в сторону выхода. Тихо. Настя ещё раз оглянулась, прежде чем закрыть за собой дверь.
А на софе — Толян ускорялся. Его тело блестело от пота, движения стали резкими, живот хлопал о бедро Алёны с каждым толчком. Она всё так же лежала, глаза полуприкрыты, лицо — бледное, безучастное.
— Б... блядь, Лёна... сейчас... — прохрипел он.
Ещё несколько толчков — и он вогнал себя до конца, сдавленно рыкнул, сжал её бёдра до красных следов и... кончил.
Глубоко. С рывком всего тела. Ощущение было сильное — но краткое. Он повалился рядом, тяжело дыша, даже не сразу вынимая.
Алёна не пошевелилась. Только медленно закрыла глаза.
.......................................
Дом встретил Николая и Настю тишиной. Та же тёплая, чуть запылённая тишина, в которой когда-то было уютно. Теперь — чужая. Настя прошла внутрь первой, по привычке босиком. Остановилась у окна, молча открыла его, впуская вечерний воздух. Николай — следом. Закрыл дверь за собой. Постоял.
Они не говорили. Не было нужды. Всё уже было сказано — в взглядах, в действиях. Настя бросила короткий взгляд через плечо:
— Хочешь чай?
Он не ответил. Только покачал головой. Медленно подошёл к стене и облокотился
Дорогая Мария Сергеевна. Часть 3. Последний Звонок.