— О, эту она заработала особенным способом, — прошептала Ольга, натирая банкноту между пальцами. — Клиент кончил ей на лицо... а потом заставил собрать всё языком и проглотить. Но самая вкусная часть...
Она резко развернула другую фотографию:
—. ..вот. Видишь, как глубоко вошёл этот дилдо? Мы специально мерили — 28 сантиметров. До самой матки. А потом в эту дырочку... — её ноготь постучал по анусу на фото, —. ..вставили бутылку шампанского. И открыли.
И дверь за ней захлопнулась.
В комнате остались только он и она. Он — сжимая кулаки, не зная, кого он держит за руку. Она — с отточенной улыбкой и выученной фразой на губах.
— Милый... я теперь очень удобная. Хочешь — я тебя утешу.
Он смотрел на неё и не мог дышать.
Когда-то Вера пахла кофе и яблочным шампунем. Носила простые свитера, закалывала волосы в неаккуратный пучок и хмыкала, если он подолгу не отвечал на сообщения. Теперь перед ним стояла фигура, выточенная, вылепленная, переделанная чужими руками, под чужие желания. Это было тело, но не её. Это была Вера — только в анатомии, не в сути.Он начал сканировать её взглядом — автоматически, как делают полицейские на месте преступления.Шея — тонкая, обёрнутая в глянцевый чёрный ошейник с выгравированной надписью «Вход открыт» и маленьким колокольчиком сбоку, который тихо звенел при каждом её движении.На груди — тяжёлые кольца, вживлённые в соски. Проколы были свежие — кожа вокруг всё ещё чуть покрасневшая, будто натёртая. Сами груди — увеличенные, нелепо надутые, с татуировками-указателями над каждой: стрелочки и надписи "Нажимай сюда", "Для усталых рук". Между грудей — вытатуированный код доступа, словно QR: «Сканируй — и возьми».На животе — ничего, кроме едва заметного шрама от корсета, которым долго утягивали фигуру. Ни следа от родов. Ни намёка на прошлое. Ниже — новый ад. На лобке — тату с надписью: «Здесь был не ты», и смайлик. Пирсинг в клиторе — сверкающий, гравировка на украшении: "Открыто 24/7". Внутренняя сторона бедра исписана тёмными штампами — числа, похожие на серийные номера. Как на товаре. Или на пленных. Там же — отпечаток губ Ольги, настоящих, вмороженных в кожу с помощью тату и геля.Плечи были покрыты следами от ремней. Не синяки — вмятины, постоянные, вросшие. Носила что-то тяжёлое. Или кого-то. Спина — идеальная, выровненная, с позами для фото: выгнутая, изломанная. Между лопатками — татуировка в виде штрихкода. Подпись под ним: «Использована. Но в хорошем состоянии». А лицо… Он почти не мог на него смотреть. Веки полузакрыты. На ресницах — накладные пучки, нарисованные слёзы. Губы — неестественно пухлые, в два кольца, соединённые цепочкой. Цепочка поблёскивает, и каждый раз, когда она дышит — чуть звенит. Уголки рта искусственно подняты — ботокс. Взгляд затуманен, навсегда. Ни мысли. Ни протеста. Он не узнавал её. И всё же — узнавал. Знал эти родинки. Эти изгибы. Эти пальцы, которые раньше держали ручку и писали списки продуктов. Теперь эти же пальцы выравнивали трусики, чтобы вид был "профессиональным". Вадим чувствовал, как дрожат его ладони. Не от ярости. От возбуждения. Он не хотел этого признавать — себе, ей, никому. Но тело отреагировало раньше сознания. Пульс ускорился. Грудь сжалась. В горле пересохло. Перед ним стояло нечто, от чего его внутренний мир должен был содрогнуться, отвернуться, отвергнуть... но он не мог отвести глаз. Вера — нет, уже не Вера — стояла перед ним, идеально выгнутая, подчинившаяся, пустая. Но в этой пустоте было что-то возбуждающее. Грязное. Запретное. Как если бы ему дали в руки живой труп и сказали: "Вот,
Моя любимая Наташа