я отмахивалась, говоря, что не хочу обгореть на солнце или что мне холодно.
Пирсинг сосков был заметен под облегающей одеждой, особенно без бюстгальтера, так как кольца слегка выпирали. Я всегда носила плотные бюстгальтеры с подкладкой, чтобы скрыть их очертания, и избегала облегающих топов, предпочитая свободные футболки или свитера. Пирсинг клитора был менее проблематичным, так как находился в интимной зоне, но я избегала обтягивающих леггинсов или купальников, чтобы не привлекать внимания. Пирсинг ушей был самым простым для сокрытия — я носила длинные волосы распущенными, чтобы прикрыть мочки и хрящи, или снимала кольца, заменяя их маленькими серьгами-гвоздиками, если собиралась на семейное мероприятие.
Каждая сессия нанесения татуировки или пирсинга была мучительной. Иглы впивались в кожу, оставляя жгучие, пульсирующие следы, которые горели часами после процедуры. Татуированный работал с пугающей точностью, его темные руки двигались уверенно, а его насмешливый взгляд следил за моими реакциями. Клык и Шрам наблюдали, их смешки, хриплые и гортанные, эхом отдавались в салоне, пока камера фиксировала каждый укол, каждую слезу, каждый сдавленный стон. Мое тело, бледное и покрытое следами, становилось их холстом, их меткой, их собственностью.
Я знала, что эти татуировки и пирсинг — не просто украшения, а знаки, которые привязывали меня к ним навсегда. Каждый раз, когда я смотрела в зеркало, я видела их работу — красивые, но унизительные изображения и надписи, которые кричали о моей роли. Я научилась скрывать их от родителей, друзей и окружающих, но каждый раз, когда я раздевалась, я видела их власть надо мной. Стыд жег изнутри, страх сковывал каждую клетку, но под этим тлела та проклятая искра, которую я ненавидела — чувство, которое вспыхивало, когда я касалась пирсинга или видела татуировки в зеркале. Этот салон, эти люди, эти метки затягивали меня в пропасть, из которой я уже не могла выбраться.
В самом конце я поняла, что расширение клитора привело к тому, что он потерял чувствительность.
Я лежала, уставившись в потолок, где гудели люминесцентные лампы, и пыталась понять, что происходит. Мое тело, которое они так часто растягивали, били, заполняли, больше не отвечало так, как раньше. Я попробовала сосредоточиться, вспомнить, когда это началось. Пирсинг клитора, установленный с такой болью, изначально усиливал каждое касание, делая его невыносимо интенсивным. Но со временем, после месяцев их грубых манипуляций — тягания за штангу, ударов, давления — кожа вокруг него стала менее чувствительной. Я не замечала этого сразу, потому что боль и унижение заглушали все остальное, но теперь, когда я лежала на полу, окруженная их темными фигурами, я поняла: я больше не могу кончать.
Это открытие было как удар. Мое тело, которое они заставляли реагировать, подстраиваться под их ритм, несмотря на стыд и боль, теперь было лишено этой способности. Я чувствовала себя сломленной, но не только физически — это была утрата чего-то глубоко личного, как будто они отняли у меня часть моей сущности. Мои глаза наполнились слезами, горячими и солеными, которые текли по щекам, смешиваясь с потом и слюной. Я ненавидела себя за то, что эта утрата так сильно меня задела, за то, что я вообще думала об этом, будучи их пленницей. Но мысль, что они разрушили эту часть меня, была невыносимой. Я чувствовала себя пустой, как будто они вырезали из меня что-то живое, оставив лишь оболочку, покрытую их метками.
Татуированный заметил мои слезы, его татуированные руки, блестящие в свете ламп, схватили меня за подбородок, заставляя посмотреть на него.
— Что, девочка, уже не так весело? — хмыкнул он, его голос был низким, с насмешкой.
Разговор с мастурбирующей девчонкой