гладкой, но с проступающими венами, которые пульсировали под моими губами. Его движения были ленивыми, почти дразнящими, но я чувствовала, как его тело напрягается, готовясь.
— Смотри на меня, — сказал он, голос низкий, с хрипотцой, которая пробирала до костей.
Я подняла глаза, слезы все еще застилали их, но я видела его лицо — суровое, с легкой усмешкой в уголках губ. Внезапно он издал низкий стон, и я почувствовала, как горячая струя ударила мне в лицо. Она была теплой, густой, стекая по щекам, по подбородку, капая на грудь. Часть попала в глаза, и я зажмурилась, ощущая резкое жжение, будто кто-то плеснул соленой водой. Я инстинктивно подняла руку, пытаясь стереть ее, но она была липкой, тяжелой, и только размазывалась по коже. Мои щеки горели, глаза щипало, а запах — тот же солоновато-мускусный, что и вкус Клыка, — заполнил ноздри, усиливая ощущение уязвимости.
— Неплохо, — хмыкнул Татуированный, его голос был спокойным, но с ноткой удовлетворения. Он отступил на шаг, поправляя штаны, будто ничего особенного не произошло.
— Для первого раза сойдет, — добавил Клык, его зубы блеснули в ухмылке. Он наклонился, подобрал мой телефон с пола и снова ткнул в экран. — Номер твой я записал. Мало ли, захочешь повторить.
Я сидела, не в силах пошевелиться, чувствуя, как бетон под коленями жжет кожу, а их сперма, липкая и горячая, стекает по моему лицу и груди. Мое дыхание было неровным, горло саднило, а глаза все еще слезились от жжения. Внутри бушевал хаос — стыд, страх, и что-то еще, что я не могла назвать. Я чувствовала себя раздавленной. Их шаги удалились, но их запах, их вкус, их присутствие все еще висели в воздухе, как призраки, которых я не могла прогнать.
Я осталась одна на последнем этаже заброшенного завода, сидя на коленях, с саднящей кожей и липким, горячим ощущением, которое все еще покрывало мое лицо и грудь. Воздух был холодным, но он не мог остудить жар, бурлящий внутри — смесь стыда, смятения и чего-то, что я не хотела называть.
Я медленно поднялась, ноги дрожали, а колени ныли от бетонной крошки, врезавшейся в кожу. Мои босые ступни коснулись холодного пола, и я поморщилась — каждый шаг по шершавому бетону был как укол, от которого пальцы поджимались. Ступеньки были холодными, ржавыми, их края впивались в подошвы, посылая острую боль вверх по ногам. Каждый шаг отдавался в теле, будто я наступала на осколки, но я заставляла себя идти, цепляясь за перила, чтобы не упасть. Лестница казалась бесконечной, ее металлический скрип смешивался с моим неровным дыханием, а в голове крутился водоворот мыслей, от которых не было спасения.
Снаружи я нашла место, где валялись мои кеды и смятая майка, брошенные туда, будто ненужный мусор. Ладони, дрожащие и влажные, поднялись к лицу, пытаясь стереть липкую, густую массу, что стекала по щекам и подбородку. Она была теплой, с резким, солоноватым запахом, который въелся в кожу. Я терла сильнее, но это только размазывало ее, оставляя ощущение липкости, которое, казалось, никогда не смоется. Горло першило, саднило, как будто я проглотила песок, а вкус — горький, мускусный — все еще оставался на языке, напоминая о том, что только что произошло.
Я натянула майку, ткань прилипла к влажной коже, и надела кеды, чувствуя, как они холодят босые ноги. В одних шортах и мятой майке я двинулась к лестнице. Я чувствовала себя разбитой, словно кто-то вывернул меня наизнанку. Стыд жег сильнее, чем боль в ногах, но он смешивался с чем-то другим — странным, болезненным осознанием собственной
Моя сестра меня обописала.