Тётка злилась, орала, но силой вытолкнуть не решалась.
Где-то через неделю вечером, когда я стояла у плиты, разогревая щи, тетка Марфа, не отрываясь от вязания, бросила первый камень:
—Ленк!А ведь старик хорошо тебя поимел -у тебя аж походка изменилась!Была телка яловая, а стала нетель! Осеменил он тебя!Глядишь так и фуражной станешь — доиться начнешь!
Голос её был спокойным, но каждое слово впивалось, как нож в масло.
— А что такое нетель и фуражная? - я недоумевала
— Осемененная значит! Уж я знаю, как он это делает — из ушей его семя льется!А фуражная — это дойная корова!Вот у тебя сиськи-то налились аж кофта лопается!
Я сжала половник, чувствуя, как щеки горят.
— Тетя, ну хватит...
Марфа фыркнула, бросила на меня тяжелый взгляд:
— А что, не так что ли? В тридцать пять — еще чуть-чуть и уже старуха по нашим меркам. Да ещё и жиром заплыла. Кто тебя такую возьмёт? Муж-то сбежал — и правильно сделал."
—Не такая уж и толстая...— прошептала я
Тетка рассмеялась — хрипло, как ворона.
— Ты на себя в зеркало глядела? Бока трясутся, жопа — как два воза сена. Только старый дед, которому уже всё равно, на такую позарится. А ты еще кочевряжишься
Я чувствовала, как слезы подступают, но не плакала. Внутри что-то лопалось с болью.
—Вы и правда думаете, что никто на меня не позарится?
-Думаю! - тетка была безжалостной и категоричной
- А что же мне делать, тётя? - запричитала я
Тетка кивнула, довольная:
—Ты свое место знай! Тебя мужик выбрал, пусть не молодой, но мужик то неплохой, со своим домом. Геннадий-то хоть кормить тебя будет, а не гнать, как прежний. И хуй у него стоит хорошо! А ты течная, я видела, ты без мужичкого хрена, что корова без вымени. Ты ему только не отказывай и все дырки подставляй,
Я вздохнула, потерев опять увлажнившуюся промежность.
— Он...крепкий еще —признала я
Тетка ухмыльнулась, подмигнула:
—Да уж я видела какой ты от него возвращалась, да как пизденку без него раздираешь. Погорю я ним!Пусть тебя на совсем забирает! Будешь Степанычу жёнкой-тёлкой. Судьба твоя такая, значит
Я не ответила.
Тело ныло по утрам, требуя грубого вторжения, но я сбрасывала напряжение пальцами.
В субботу тётка велела затопить баню.
Сидя в пару, я терла себя мочалкой, будто пытаясь смыть воспоминания. Но пальцы вновь скользнули вниз.
Я зажмурилась, представляя:
- Его кривые пальцы, впивающиеся в бока
- Толстый синеватый член, неожиданно твёрдый для его лет
Двух пальцев оказалось мало — я выскочила в предбанник.
Бутылка с маслом — длинная, с круглым горлышком — стала моим спасением. Я ввела её, ощущая, как мышцы сжимаются вокруг гладкого пузырька.
"Принимай, тёлка, глубже!" — будто прошептал он у меня за спиной.
Я склонилась над полком, яростно работая бутылкой. Стонала так громко, что боялась привлечь соседей, но остановиться не могла.
Когда бутылка не принесла облегчения, я скрутила грубое полотенце и зажала его между ног, причиняя себе почти болезненное удовольствие.
Тело взбунтовалось и не давало облегчения, но когда жгут полотенца нашёл нужную точку, облегчённо застонала.
Волны удовольствия смешали отвращение и блаженство. Кончила, уткнувшись лицом в полок, вдыхая запах веника и... будто бы его спермы.
В той бане я приняла решение — если Степаныч позовет меня.то сопротивляться не буду.
Уснула как младенец.
Утром мы с тёткой Марфой неспешно завтракали, когда в дверь постучали.
— Пустите старика погреться? — На пороге стоял Геннадий Степанович с блудливой ухмылкой.
Тётка хмыкнула, бросив на меня многозначительный взгляд. Я покраснела до корней волос.
Заходи, соседушка! — сладко проговорила тётка. — Уж мы тебя так ждали, так ждали аж сиськи налились! Пора и подоить, да Степаныч?
Одна комната на четверых