Мирчев заскакал на ней быстрее, Аня прогнулась, подставляя ему грудь, он взял большой прыгающий сосок, скрутил, другой рукой подмял Аню под себя – и...
Долго, долго исходила она своей густой сладостью, вдавленная в камень и в жадное тело Мирчева; долго, долго он впрыскивал в нее свою сладость, чтобы она смешалось с Аниной, как смешались их стоны. Долго это было, долго... и потом еще дольше они лежали, обмякшие, бессловесные, и слушали тишину и дыхание друг друга.
Потом Мирчев первым открыл глаза.
...Смотри! – крикнул он и вскочил на ноги.
Фри моргнула, оглянулась... И тоже вскочила.
– Что это? Как это? Где мы?
Вокруг громоздились горы – не голубые, а розово-золотистые, какой иногда бывает луна.
Трава, откуда-то возникшая вокруг плоского камня, мерцала золотинками, будто в ней запутались сотни светляков. С низкого (казалось, рукой можно достать) неба тянулись лучи света, распиравшие пространство этого небывалого мира. За ними угадывались звезды, тонувшие в золотой мгле, и далекие диски, которых здесь было не два, а больше – четыре, пять, и вон еще шестой...
– Похоже, Ворота все-таки действуют, – сказал Мирка, вдыхая полной грудью сладковатый воздух.
– Но это не Голубые Травы?
– Нет. Голубые Травы – то была планета детства. А это, наверно, планета...
– Любви? – подсказала Фри. – Как мы попали сюда?
Хоть по глазам и было видно: сама понимает, как. Мирка вместо ответа чмокнул ее, и Фри кивнула:
– И как теперь вернемся?
– Вернемся? – переспросил тот, глядя на невозможное зеленоватое небо. – А зачем?
Как подружка научила меня писать при посторонних, ч.2