идти, — сказала она, поднимаясь и отступая к двери. — Мама ждёт.
Грэм не стал её удерживать. Он просто смотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде, поднятом с полумрака пола, читалась не человеческая тоска, а какая-то животная, первобытная растерянность ребенка, у которого отняли единственную игрушку.
— Ты придёшь завтра? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая, почти неслышная надежда, которая ранит сильнее, чем требование. — В это время... у нас всегда была прогулка. Ровно в шесть. Она знала. Она уже подходила к двери и скребла ее, если я запаздывал.
Офелия, уже стоя на нижней ступеньке лестницы, ведущей наверх, в нормальный, пахнущий кофе и свежей выпечкой мир, обернулась. Она видела перед собой не просто странного парня с поэтичным именем, а глубоко травмированного человека, который только что на её глазах начал процесс добровольного отречения от себя. И своего собственного, и её. И часть ее, та самая, что верила в метафоры и трагедии, уже была готова стать частью этой странной, пугающей пьесы.
Она должна была сказать «нет». Твёрдо и ясно. Но она была Офелией. И мир для неё был метафорой. А это была самая мощная и трагичная метафора из всех, что она встречала: человек, пытающийся заменить душу животного — душой человека. Или наоборот?
— Возможно, — сказала она, чувствуя, как запускает маховик абсурда, от которого уже не будет спасения. — Я... я подумаю.
Грэм кивнул с странным, почти блаженным выражением лица, как будто только что получил самое главное подтверждение в своей жизни.
— Хорошо. Я возьму с собой немного печенья. Того, с арахисом. Она его обожала. Оно хрустело у нее на зубах... как осенняя листва.
Дверь в подвал закрылась. Офелия прислонилась к штукатурке стены, пытаясь перевести дыхание. Сердце колотилось, выбивая странный, тревожный ритм. Внутри нее боролись страх и пьянящее, запретное чувство причастности к чему-то по-настоящему глубокому и настоящему. Грэм остался сидеть на холодном, чисто выметенном полу в пустом подвале, в тишине, которую больше не нарушал стук хвоста о бетон. Но в его голове уже зарождался новый, спасительный бред, сложный и детализированный, как его лучшие картины. У него снова будет кто-то, кто будет смотреть на него преданными карими глазами. Кто будет греть ноги по ночам. Кто будет ждать прогулки ровно в шесть.
Просто теперь этому кому-то придется ходить на двух ногах. Носить винтажные платья. И имя Офелия. Пока он не решит дать ей новое. Более подходящее. Ведь разве не в имени скрыта суть? А суть теперь была именно в этом.
Глава 2: Тактика приручения
Грэм ждал у подъезда с видом человека, случайно вышедшего подышать воздухом. В кармане его ветровки лежало печенье с арахисом, завернутое в ту самую промасленную бумагу, в которой он его всегда носил Астре. Он не ел его сам — ему было физически противно от мысли, что это печенье может пахнуть иначе, чем в его воспоминаниях. Оно было не угощением, а инструментом. Тактическим инструментом для выработки условного рефлекса. Он даже мысленно называл его не «печеньем», а «стимулом».
Когда появилась Офелия, он сделал вид, что заметил её не сразу. Он смотрел на голые ветки дерева, будто размышляя о бренности бытия, а на деле репетируя в голове первую фразу, подбирая правильную интонацию — не слишком жалобную, но и не жизнерадостную. Золотая середина скорби, вызывающая симпатию, а не отторжение. Нельзя спугнуть дичь.
— О, привет, — он обернулся, изобразив легкую, почти здоровую усталость человека, который старается держаться. — Вышел развеяться. Мозги проветрить. Воздух сегодня... свежий.
Офелия замедлила шаг. Она была в том самом винтажном
Лесной домик