Неприятно, отрезвляюще, но совсем не больно. Как удар хлыста по воздуху рядом с ухом — больше звук, чем ощущение. Я вдохнул, не подав вида, и кивнул.
— Понимаешь? Это не боль. Это — стоп-сигнал. Напоминание о дисциплине. О нашем правиле тишины.
Она согласилась. Конечно, согласилась. Её доверие, её вера в мою непогрешимость были абсолютными.
Это дало немедленные и потрясающие результаты. В тот же вечер, в моей машине на пустынной ночной парковке у реки, я вошёл в неё сзади, грубо, почти по-зверски. Она зажмурилась, её рот распахнулся в классическом, беззвучном теперь стоне, но как только мышцы её горла сжались для первого же крика, раздался тихий, сухой щелчок, и её всё тело мелко и часто дёрнулось от разряда. Она ахнула, закусила губу до крови, подавив звук. Кончила она в полной, абсолютной, звенящей тишине, её тело билось в немой, судорожной истерике наслаждения, слёзы ручьями текли по её лицу и капали на кожаную обивку сиденья. Это было самое эротичное, самое властное зрелище, что я видел в своей жизни. И конечно желтая струя.
Зато дома, после того как я снимал с неё ошейник, она давала себе полную волю. Её крики, крики освобождения и триумфа, эхом разносились по нашей стерильной, минималистичной квартире, и я не останавливал её. Это была её законная награда. Её катарсис.
Я научил её использовать нужные, точные слова по отношению к себе. Шёпотом, на ухо, пока я глубоко, до самого предела, входил в неё.
— Кто ты? — спрашивал я, сжимая её соски до боли, чувствуя, как её внутренности судорожно сжимаются вокруг меня.
— Твоя... твоя похотливая, течная сука, — задыхаясь, выдыхала она, и её щёки пылали от стыда и возбуждения.
— Громче! - следовал звонкий шлепок по её упругой, покрасневшей ягодице.
— ТВОЯ ПОХОТЛИВАЯ ТЕЧНАЯ СУКА!
— Правильно. Молодец. Теперь открой рот. Шире.
Она раскрывалась, как экзотический, порочный, прекрасный цветок. Слой за слоем. Страх сцены я лечил публичным эксгибиционизмом. Страх не соответствовать — абсолютной, доведенной до автоматизма покорностью. Она становилась тем, кем должна была стать с самого начала. Моим самым удачным, самым сложным и самым совершенным проектом. Моей прекрасной, похотливой, немой в нужные моменты сукой. И это было прекрасно.
Глава 18: Триумф и нежность
Его бесконечные, изощренные уроки наконец принесли свои плоды. Я не просто перестала бояться сцены — я перестала видеть её как нечто угрожающее. Вернее, я научилась направлять леденящий страх в другое, более мощное русло. Мне было плевать на то, как посмотрят на меня незнакомые люди в зале. Их взгляды были просто визуальным шумом, не более значимым, чем взгляд случайного прохожего на улице. Самое страшное, единственное, что имело значение, было — подвести его. Не оправдать его веру, его титанический труд. Не соответствовать тому безупречному, сияющему идеалу, который он так терпеливо и методично вылепливал из сырой, дрожащей глины моих старых страхов и неуверенности.
На первом, самом важном концерте, мне достался всего один номер. Одна-единственная песня. Но она казалась мне целым Эверестом, который нужно было покорить с первой попытки. За кулисами царил хаос — приглушенные голоса, бегущие тені, резкий свет рампы, выхватывающий из темноты чьи-то напряженные лица. Я тряслась так, что зубы выбивали дробь, а колени подкашивались. Он стоял рядом, молчаливый и недвижимый, как скала, его твердая, теплая рука лежала на моей пояснице, и это было единственной реальной, незыблемой точкой опоры во всей этой кружащейся вселенной.
Мне так нужен был хоть какой-то знак, хоть капля его одобрения. Инстинктивно, не думая, я потянулась к его свободной руке, прижалась к ней горячим, вспотевшим лбом. Пахло его кожей, дорогим мылом
ГОМОФОБЫ ИЗ СЕЛА КУКУЕВО (быль из жизни прошлого века)