закрывая глаза. — Погладь меня по голове, а? Ну, как жена настоящая.
Рука у меня дрожала, как пьяная, но я её подняла. Коснулась этих жёстких, намыженных прядей. Поводила пальцами, стараясь не дай бог не сделать ему больно.
— Вот так… хорошо-то как… — пробормотал он. — Видишь, я же свой. Можно расслабиться. Ты не бойся нас.
Вот это и было самым пиздецом. Не их грубые руки, не их члены в моём рту в котельной. А вот это — эта ядовитая, похабная имитация панибратства, этой «своей» атмосферы. Они уже не насиловали. Они приручали. Делали так, чтобы моё тело, моя постель, моё время и мои пошлые воспоминания постепенно становились их общими, доступными.
Вторая неделя началась с того, что Алихан пришёл утром и, не здороваясь, швырнул на пол к моим ногам свою заношенную майку.
— Воняет. Постирай. И погладь, — бросил он и прошёл вглубь комнаты, устроившись на матрасе.
Я молча подняла майку. От неё пахло потом, перегаром и чужим, чужим телом. Я бросила её в таз, стараясь дышать ртом.
Потом был Рустам. Он принёс пачку денег, но не отдал её, а зажал в кулаке.
— Руку протяни, — сказал он. Я протянула ладонь. Он положил купюры, но не отпустил, а провёл своими грубыми пальцами по моей ладони, медленно, оценивающе. — Мягкая. Уберёг тебя Алихан от работы, а то бы уже вся в мозолях была.
Я отдернула руку, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он только усмехнулся.
Вечером того же дня Алихан позвал меня к себе. В комнате было душно, пахло едой и мужчинами. Он сидел на диване в одних штанах.
— Спина болит, — сказал он, не глядя на меня. — Разомни.
Я подошла. Он лёг на живот, и я принялась разминать его плечи, стараясь касаться только кончиками пальцев.
— Сильнее, — буркнул он. — Ты что, не ела?
Я надавила сильнее. Он застонал, и этот звук был противен и интимен одновременно. Потом он неожиданно перевернулся на спину. Его член был в полуэрекции, отчётливо выпирая под тканью штанов.
— И тут — сказал он, глядя в потолок. — Грудь.
Я замерла. Его взгляд скользнул по мне, холодный и требовательный.
— Чего встала? Работу делай.
Мои руки сами потянулись к его груди. Я механически разминала мышцы, стараясь не смотреть вниз. Но я чувствовала тепло его тела, видела, как его член напрягается всё сильнее, образуя твёрдый бугор.
— Хорошо, — прошептал он, закрывая глаза. — Ты молодец. Опустись ниже. Живот.
Я повиновалась. Мои пальцы скользнули по его жёсткому, волосатому животу. Он вздохнул, и его рука легла поверх моей, прижимая её ниже, к резинке штанов.
— Вот тут самое больное место, — сказал он притворно-жалобным тоном. Его пальцы сжали мою руку, заставляя ладонь прижаться к его члену через ткань. Он был твёрдым и горячим. — Помассируй тут. Аккуратно.
Во рту пересохло. Я попыталась отдернуть руку, но он держал её с железной хваткой.
— Я сказал — массаж, — его голос прозвучал тихо, но с угрозой. — Ты же хочешь заработать? Хочешь, чтобы мы тебя защищали?
Я закрыла глаза и начала водить ладонью вверх-вниз. Ткань шершаво терлась о кожу. Он застонал уже громче, по-настоящему. Его другая рука потянулась ко мне, грубо сжала мою грудь через тонкую кофту, помяла сосок.
— Вот так… хорошо… — он бормотал. — Видишь, как просто? Ничего страшного.
Потом он кончил, резко вдавив мою ладонь в себя, с тихим хрипом. Теплая влага проступила через ткань. Он оттолкнул мою руку.
— Вот и всё. Молодец. Иди, приберись тут.
Этим же вечером лейла замерла у двери, прижав ладонь ко рту, чтобы не
Скамейка