его, уже готовая, в одном халатике. Он превратил мою мать в персонажа самого похабного анекдота. И все ржали.
А я стоял среди них и чувствовал, как краснею, бледнею, и старался не смотреть ему в глаза.И тут кто-то, какой-то другой ушлый парень из нашей же компании, хлопнул Витьку по плечу и сказал с похабной ухмылкой: «Слушай, а спроси у своей тёлочки… она не захочет групповушку? Мы с Серегой тоже не прочь. Денег скинемся. Или просто так, для её же удовольствия. Пусть почувствует себя настоящей звездой». Воздух выстрелил у меня из легких. Мир сузился до лица Витьки, который задумался на секунду, а потом широко ухмыльнулся: «А чё, спрошу. Она, я смотрю, любит повеселиться. Наша компания ей точно понравится».
Я ждал. Как идиот. Как последний лох. Я ждал, что Витька придет в школу и расскажет, что моя мать, конечно же, послала их куда подальше. Что она оскорбилась. Что есть какие-то границы. Но он пришел сияющий. Самодовольный, наглый ублюдок. Он собрал ту же самую компанию у раздевалок после физры, пахнущую потом и адреналином. И я, как проклятый, прилип к стене, слушая.
«Ну что, пацаны, - начал он, нарочито медленно завязывая шнурки. - Я ей кинул этот вариант. Насчет компании».
Он сделал паузу, растягивая момент. Все замерли.
«А она, - он хмыкнул, - она аж вздохнула. Глаза заблестели. Говорит: «Ой, а мальчики-то не стесняются?»».
Кто-то сдавленно хихикнул.
«Я ей: да мы тебя, мамка, так уделаем, что ты на неделю забыть нас не сможешь. А она: «Ну, если только… если только вы аккуратненько. И… чтобы мой сын ни о чем не узнал»».
Тишина. Потом взрыв хохота. Они ржали, как сумасшедшие, толкая друг друга, представляя это. А Витька смотрел прямо на меня через толпу. Смотрел и ухмылялся. Он знал. Он всегда знал, что я там стою и слушаю. Он делал это специально.
«Так что, - перекричал он гогот, - решаем, когда? У меня ключ от ее квартиры есть. Как раз когда сынок на каких-то своих кружках будет».
Мир перевернулся. Потемнело в глазах. Я не помню, как отошел от стены, как вышел из школы. Я шел по улице, и в ушах стоял этот хохот. Ее слова. «Только чтоб сын ни о чем не узнал». Она беспокоилась не о том, что это аморально, не о том, что унизительно. Она беспокоилась, что я узнаю. Что её репутация матери пострадает. Всё. Больше ничего для нее не имело значения.
Я не выдержал. В тот день, когда должна была быть эта... групповая терапия по-взрослому... я сбежал с уроков. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Я не мог дышать. Я должен был знать. Должен был видеть.
Я прокрался в квартиру, как вор. Они уже были там. Из спальни доносились голоса. Смех. Не её смех, а хриплый, пьяный хохот Вити и ещё кого-то. И низкий, незнакомый голос.
Я - в шкаф. В свою нору. В свою пытку. Глаз к дыре.
И... о, боже.
Их было трое. Витька, его друг Серега, здоровый детина с татуировками, и ещё один, постарше, с щетиной, которого я не знал. И она. Моя мать.
Она была на коленях. Посередине комнаты. Голая. Её руки были за спиной, как будто её держали. Но нет, она просто так сидела. Сгорбившись. А Витька стоял перед ней, и его член был у неё во рту. Он двигал бёдрами, глубоко, грубо, и она давилась, слюна текла по её подбородку. А Серега сидел на краю кровати и снимал всё это на свой телефон. Вспышка вспыхивала. Он смеялся.
Сегодня остыл не чай, а я остыла. И моя любовь к тебе.