лихорадочно работала между моих ног, доводя меня до края.
И тогда он кончил. Густая, горькая сперма хлынула мне в рот. Я глотала, давясь, чувствуя, как она течет по моему горлу. Вкус был отвратительным, но это было финальной точкой моего падения, и от этого мой собственный оргазм, дикий и судорожный, прокатился по всему телу.
Я сидела на коленях, вся в его сперме, счастливая и униженная. Я была шлюхой. Тайной, развратной шлюхой, обслужившей деревенского дурака. И в этой мысли была такая сладость, такая свобода от самой себя, что всё остальное перестало иметь значение. Я была уверена, что никто не знает. Это была моя грязная тайна. Мое лекарство от скуки и стыда. И я знала — я приду сюда снова.
Следующий день наступил, как приговор. Жара не спала, лишь сгустилась, стала осязаемой, как вата, пропитанная свинцом. Вчерашний постыдный экстаз не охладил, а лишь распалил меня до безумия. Образ того чудовищного члена, пульсирующего в моей ладони и во рту, преследовал меня. Соленый, терпкий вкус его спермы въелся в вкусовые рецепторы, стал навязчивым фоном. Ночью Дима взял меня снова, грубо, почти зло, и я притворилась, что кончаю, чтобы он отстал. Но моя собственная, глубокая и ненасытная пизда молчала, требуя другого. Она требовала того, уродливого и первобытного размера.
Мысль созрела гнилым, пьянящим плодом. А что, если перелезть? Перебраться на ту сторону забора. Он же дурак, кто ему поверит? Слова тёти Марины о «волшебном отверстии» и «отвалившемся хуе» были глупой сказкой, но идеальной ширмой. Я была в безопасности. А желание... желание стало физической болью, свербением в самой матке. Я хотела, чтобы эту боль устранили. Насильно. Грубо. Чтобы этот толстый, жилистый хер разорвал меня изнутри.
После завтрака я с тем же деланным спокойствием объявила:
—Пойду позагораю. На том же месте.
Дима что-то пробормотал, уткнувшись в телефон. Его безразличие было бальзамом на мою совесть.
Я взяла то же полотенце и, выйдя за калитку, сделала вид, что иду к нашему огороду. Но сердце колотилось, как птица в клетке. Оглядевшись, я быстро, крадучись, обошла баню и подошла к месту, где забор был пониже и старее. Доски были трухлявые, с выбоинами. С той стороны доносилось тихое, равномерное бормотание. Он был там.
Я закинула полотенце на ту сторону, ухватилась руками за верхнюю доску, почувствовав, как она податливо гнётся, и, оттолкнувшись босой ногой, перевалилась через забор.
Я упала на мягкую, пыльную землю, в густую тень от дикой яблони.
Валерка сидел на корточках неподалеку, ковыряя палкой в земле. Он был в тех же грязных тренировочных штанах, без майки. Его торс, широкий и загорелый, был покрыт каплями пота. Он услышал шум и поднял на меня пустой, выцветший взгляд. Увидев меня, он не удивился, не испугался. Он просто уставился.
— Ага... — пробормотал он. Его глаза медленно поползли вниз, по моим ногам, животу, остановились на груди, отчетливо видной под тонким сарафаном. — Ты... новая?
— Новая, — кивнула я, подходя ближе. Воздух вокруг него пахнул потом, землей и чем-то кислым, мускусным. — Я пришла... чтобы ты меня полечил.
— Лечил? — его лицо прояснилось, в гладах мелькнула искорка понимания. — Дырочку? Волшебную?
— Да, Валерка. Мою дырочку. Она... она очень болит. Нужно твоё лекарство.
Я подошла вплотную. Теперь я видела его штаны. На серой, немытой ткани у самого паха темнело влажное пятно. А ниже, из-под раструба, неуклюже свешивался его полуэрегированный член. Он был огромным даже в спокойном состоянии — длинным, тяжелым, с толстыми, синеватыми яичками. Кожа на нем была бледной, землистой, а
не дотерпела до туалета