не смог бы остановиться, даже если бы дом горел. Я удвоил усилия, мой язык говорил на языке желания, которое невозможно передать словами. Её бёдра поднялись с матраса, чтобы встретиться с моими губами, спина выгнулась. Она была полностью бодрствующей, в полном сознании, и она не останавливала меня. Она направляла меня. Её дыхание стало прерывистым, она шептала моё имя, смешанное с «о боже» и «пожалуйста». На этот раз её кульминация была громче, грубый, неотфильтрованный крик освобождения, который она заглушила, закусив губу. Её тело содрогалось у меня под ртом, и я оставался с ней, несмотря на каждую последнюю дрожь, смягчая свои прикосновения, пока она, бессильная, не упала на подушки.
Мы оба задыхались. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь нашим прерывистым дыханием. Я медленно поднял голову, встретившись с ней взглядом. Её глаза были остекленевшими от страсти и потрясения, но не от гнева. Было лишь изумление. И глубокий, отголосок голода, зеркально отражавший мой собственный.
Она всё поняла. Первый раз был не сном.
Я не убежал. На этот раз я остался. Я двигался медленно, давая ей все шансы отвернуться, вернуть себе рассудок, который мы оба теряли. Я поерзал на кровати, просунув колени между её ног. Я наклонился и поцеловал её, по-настоящему поцеловал, впервые. Это был нерешительный, вопросительный поцелуй. Она ответила, приоткрыв рот, её язык коснулся моего, её вкус на моих губах был эротизмом, которого я и представить себе не мог.
«Лука, — прошептала она мне в губы. — Мы не можем...»
«Уже можем», — прошептала я в ответ хриплым голосом. «Элара».
Услышав своё имя из моих уст, она почувствовала что-то. Последние остатки сопротивления испарились. Она протянула руку между нами, дрожащей рукой теребя пояс моей пижамы, освобождая мою ноющую эрекцию. Она погладила меня один раз, её прикосновение было лёгким, как пёрышко, и электризующим.
Я встал у её входа. Я посмотрел ей в глаза, ища последнего подтверждения. Она дала мне его, обхватив меня ногами за талию и притянув ближе.
Я вошёл в неё одним медленным, захватывающим дух толчком. Она была тёплой и невероятно тугой, и она вскрикнула – звук чистого, неподдельного ощущения. Я замер, глубоко погрузившись в неё, позволяя нам обоим привыкнуть к потрясающей реальностью нашей связи. Наши лбы соприкасались, наше дыхание смешивалось.
Затем я начал двигаться. Сначала это было лёгкое покачивание бёдер, затем всё более настойчивое. Мама подстроилась под ритм, медленный, глубокий ритм, в котором было не столько безумие, сколько единение. Это не было тайной кражей в ночи; это было слияние. Мы говорили друг с другом телами, высказывая всё, что боялись произнести вслух.
Она перевернула нас, не разрывая связи, оседлала меня, взяв всё под контроль. Она вознеслась надо мной, словно богиня, силуэт которой вырисовывался в лунном свете, запрокинув голову и двигаясь на мне, получая своё удовольствие и даря мне своё. Я смотрел на неё, заворожённый, положив руки ей на бёдра, направляя её, боготворя. Моя любовь к ней – сыновняя, романтическая, отчаянно страстная – слилась в единую, всепоглощающую волну чувств.
Мы соединились. Её кульминацией стало безмолвное, содрогающееся падение мне на грудь, её внутренние мышцы выжимали из меня мою собственную сперму. Это был катаклизм, который казался бесконечным и слишком быстро завершившимся. Долгое время мы просто лежали, сплетённые, сердца колотились в унисон, пот на нашей коже остывал в ночном воздухе.
Наконец я пошевелился и поцеловал её влажный лоб. «Мне пора», — прошептал я, хотя каждая клеточка моего тела кричала от протеста.
Она просто кивнула, её глаза были полны сложной смеси пресыщения и проясняющейся реальности. Я выскользнул из её кровати и выскочил из комнаты.
Цветочный отряд. Часть 13