Но видимо, что-то пошло не так. Движения под одеялом стали слишком интенсивными, дыхание дяди Валеры – прерывистым и хриплым. Внезапно он отстранил Тоню.
– Тонечка, постой-ка... Дай-ка я отойду... в туалет, – выдавил он, и его голос звучал сипло и напряженно.
Я видел, как Тоня, не говоря ни слова, послушно приподняла таз, давая ему возможность выбраться из-под одеяла. Он встал с кровати, его могучая фигура на мгновение заслонила свет от телевизора. Он был в трусах, и в полумраке я видел его возбужденный член, все еще напряженный. Он, не стесняясь, прикрыл его рукой и, немного сгорбившись, быстрыми шагами направился в туалет. Дверь захлопнулась.
Я сидел, уставившись в экран, где ледокол теперь мирно стоял у причала. В ушах звенело от напряжения. Тоня лежала на кровати, укрытая одеялом, и дышала чуть учащенно. Она не смотрела на меня. Через пару минут дядя Валера вернулся. Он прошел через комнату, громко зевнул – так, что, казалось, стекла задрожали, – и плюхнулся на кровать рядом с Тоней.
Они снова улеглись, и на какое-то время в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только диалогами с экрана. Но напряжение не спадало, оно висело в воздухе густым, липким маревом. Прошло еще минут двадцать. Фильм близился к концу. Вдруг дядя Валера снова заговорил, его голос был нарочито усталым:
– Тоня, а можешь ты мне на кухне постелить? Что-то я совсем притомился. А после твоего массажа... – он многозначительно хмыкнул, –. ..так вообще спать хочется, будто вагон разгрузил.
– Конечно, дядя Валера, – тут же откликнулась Тоня. Она легко соскочила с кровати и вышла на кухню.
Я услышал знакомый звук – скрип и лязг раскладывающейся раскладушки. Она возилась там пару минут, а затем вернулась в комнату. И в этот момент позади меня раздался мощный, громоподобный храп. Я обернулся. Дядя Валера лежал на спине, рот был открыт, и из его глотки вырывались такие раскаты, что, казалось, вот-вот посыпется штукатурка. Не может быть! Он уснул? Наверное, с другом они и правда выпили так, что его теперь просто вырубило. Да и я сам, надо признать, уже клевал носом от выпитого алкоголя. Тоня, стоя в дверном проеме, посмотрела на спящего великана, потом на меня. На ее лице было что-то вроде смущенной досады.
– Игорь, – тихо начала она, подходя ближе. – Может, ты сегодня ляжешь на раскладушку? Его будить сейчас и перекладывать как-то неудобно... Он все-таки гость, да и устал, бедный.
Я уставился на нее. В голове крутились десятки возражений. Он не бедный, он только что... Но смотреть ей в глаза было невыносимо. В них я читал не просьбу, а приказ, замаскированный под мягкую уступчивость. Она была права в рамках той чудовищной игры, в которую мы играли. Гость. Устал. Неудобно.
– А ты? – тупо спросил я.
– Ну, на раскладушке места мне нет, – она пожала плечами. – Я тут с краешку полежу. Это же мой дядя. Ничего страшного.
Это же мой дядя. Эта фраза прозвучала как приговор. Что я мог ей ответить? Устроить скандал? Высказать все, что видел и подозревал? Но у меня не было железных доказательств, только догадки и подозрения, которые она с легкостью опровергала. И я, ведомый своей вечной пассивностью, своей глупой покладистостью, сдался.
– Ну... да. Хорошо, – пробормотал я.
Я медленно поднялся с пола, чувствуя себя последним идиотом, и поплелся на кухню. Раскладушка стояла посреди маленького помещения, застеленная каким-то старым, колючим одеялом. Я улегся. Пружины противно заскрипели под моим весом. Я лежал в темноте и слушал. Из
Воронины