Наконец, он оттолкнул её. Она упала на пол, давясь и отплёвываясь.
— Хватит. Теперь основное блюдо.
Он поднял её и швырнул на диван. Раздвинул её ноги так широко, что связки на внутренней стороне бёдер заныли.
— Смотри, как твоя старая, никому не нужная пизда, мокнет от мужика, который тебя не любит, — прохрипел он, проводя пальцем по её влажным губам. — Готова, мразь?
Он не стал входить медленно. Он одним мощным, резким толчком вогнал в неё себя до самого конца. Катька завизжала — от боли, от неожиданности, от того, что её пустота была наконец-то грубо и безжалостно заполнена. Он не дал ей привыкнуть. Он начал двигаться сразу — жёстко, быстро, без ритма. Его брюхо с шумом билось о её лобок, его пот капал на её лицо.
— Чья ты? — рычал он, вонзаясь в неё снова и снова.
— Твоя! — выла она в ответ, царапая ему спину.
— Громче, сука!
— ТВОЯ! ТВОЯ, ЛЁХА!
Он перевернул её на живот, поставил на четвереньки и вошёл сзади. Эта поза была ещё унизительнее и больнее. Он владел ей совершенно, видя всё, контролируя каждый её вздох. Одной рукой он снова сжал её шею, пригибая голову к дивану.
— Вот так твой муж свою дочку трахал? А? Так он её в позе рака имел?
— Да! — рыдала Катька, чувствуя, как внутри неё всё сжимается в преддверии оргазма. — Да!
Он ускорился. Его движения стали резкими, отрывистыми. Он бился о неё, как бешеный, его дыхание стало хриплым.
— Кончаю, шлюха! Получай!
Он с силой вжал её в диван и излился внутрь горячим потоком. Его тело обмякло на ней, тяжёлое и потное. Он пролежал так с минуту, потом поднялся и вытащил свой член. Сперма тут же начала вытекать из неё на диван.
— А теперь, — сказал он, тыча своим мягким, липким членом ей в лицо. — Вылижи. Сделай чисто.
И она, покорно, как собачка, облизнула его, глотая смесь его семени и своих слёз. Это было финальное, абсолютное унижение. И в этом унижении она нашла свой извращённый, чёрный кайф. Она была разбита, использована, опозорена. Но она больше не была никем. Она была его вещью.
****
Утро началось с адской, всепроникающей боли. Каждое движение отзывалось ломотой в костях, а на бёдрах и ягодицах цвели сине-багровые синяки, будто её избили палками. Место между ног пылало огнём, напоминая о грубом вторжении. Катька отмывалась в душе, скребя кожу жёсткой мочалкой до красноты, до ссадин, но чувство липкой, въевшейся в самую душу грязи не проходило. Оно было не снаружи, а внутри, разъедая всё, что раньше она называла своей жизнью, своей моралью, своим «я».
Она вышла на кухню, двигаясь медленно и осторожно, как после тяжелой болезни. Игорь и Машка уже сидели за столом. Они ели яичницу, перешёптывались и переглядывались с какими-то тайными, довольными улыбками. Игорь что-то сказал дочери, та засмеялась — тем же самым, знакомым по тому ужасному видео, похабным, влажным смехом — и игриво шлёпнула его по руке. В глазах у Катьки потемнело. Волна такой лютой, такой слепой ненависти подкатила к горлу, что она едва не задохнулась. Её пальцы вцепились в край столешницы до побеления костяшек. Но вместе с ненавистью, как удар отточенного ножа в самое нутро, вонзилось другое, чудовищное чувство — дикое, постыдное, грязное возбуждение. Воспоминания о вчерашнем грубом, животном акте с Лёхой, о боли, о его потных, грубых лапах на её теле, о его мерзких, унизительных словах заставляли её сжиматься низом живота, и по ногам разливалась предательская слабость. Эта боль, это унижение... в них была
Совращение соседки