отзвукам собственного оргазма, которые всё ещё пульсировали глубоко внутри. Стыд, как вязкая смола, начал медленно затягивать трещины в моём сознании. «Что я сделала? Читала эту грязь... кончила от неё... Завтра я должна это выбросить. Обязана».
Именно в этот момент, когда решимость снова начала кристаллизоваться, мое ухо, обострённое только что пережитым экстазом, уловило звук. Тихий, приглушённый тканью палатки. Не ветер, не зверь. Стон. Короткий, женский, обрывающийся на полуслове.
Я замерла. Сердце, только что успокоившееся, снова заколотилось, но теперь по другой причине. Не из-за стыда, а из-за острого, щекочущего нервы любопытства.
«Показалось, — попыталась я убедить себя, цепляясь за остатки здравомыслия. — Усталость. Нервы. Этот дневник...».
Но потом донёсся еще звук. Уже отчётливый. Низкий, сдавленный. И снова стон, уже громче, протяжнее, с явной ноткой наслаждения, которое невозможно спутать ни с чем.
«Нет. Не показалось. Они... Они действительно... Но кто?... Дима и Аня?... »
Мысль о том, что мои ученики находятся в нескольких метрах от меня и занимаются сексом, ударила в голову. Как они могли?! Это было нарушением всех правил. Я должна была возмутиться. Выйти и сделать замечание. Пресечь это на корню.
Но вместо гнева по моему телу разлилась та же самая, знакомая уже теплота. Та самая, которую пробудил во мне дневник. Предательское возбуждение, которое я только что пыталась задавить оргазмом, вернулось с новой, удвоенной силой.
«Они нарушают правила... а я... я только что кончила, читая о том, как меня берёт мой ученик... Чем я сама отличаюсь от них?» – это осознание стёрло последние границы. Стыд и возбуждение слились воедино, создавая гремучую, порочную смесь.
Я закрыла глаза. И мне уже не нужно было напрягать воображение. Звуки делали всю работу за меня.
Приглушённый шёпот Димы... Его имя, сорвавшееся с губ Ани... Влажный звук поцелуя... Я уже не просто слышала их. Я их видела. В моём воображении Аня лежала на спине, её светлые волосы растрепались по подушке. Глаза были закрыты, губы приоткрыты в немом стоне. Я чувствовала странное, соучастное любопытство. Как будто я была там, с ними, невидимым наблюдателем.
«Какая она... юная... Её кожа должна быть такой гладкой...» – думала я.
А потом моё воображение нарисовало Диму. Он был над ней, его тело напряжённое, мускулистое. Его рука скользила по её боку, поднимаясь к груди.
По моему телу пробежали мурашки. Моя собственная рука, будто ведомая чужой волей, снова опустилась на живот.
«И он... молодой, сильный... Как он двигается? Грубо? Нежно?» – спрашивала я себя.
Я уже не просто представляла их. Я впускала их в себя. Их стоны стали музыкой к моим собственным, новым, рождающимся фантазиям. Граница между их реальностью и моим воображением растворилась, и я сдалась этому хаосу, этому сладкому, запретному безумию.
Я представила как тонкие пальцы Ани впивались в спину Димы, а он... он покусывал её сосок, сквозь тонкую ткань футболки, и его ладонь медленно, так медленно скользила вниз по её животу, под край пижамных штанов. В своем воображении я слышала её сдавленный вздох, чувствовала, как её тело выгибается навстречу его прикосновению.
Мне стало жарко. Очень жарко. Я сняла пижамные штанишки, а затем и трусики. Мои ноги сами раздвинулись, а пальцы прошли между ног. "Остановись", — кричал внутренний голос. Но тело не слушалось. Я почувствовала, как подушечками пальцев касаюсь собственного клитора, всё ещё чувствительного, влажного.
Я тёрла клитор медленно, борясь с собой: "Это мои ученики, я не имею права думать о таком". Но стоны — реальные или воображаемые — подгоняли возбуждение, которое я не могла остановить. Запах влажной земли от дождя снаружи смешивался с моим мускусным ароматом; пальцы скользили по скользкой, горячей плоти,
Не травите тараканов