теперь из-под рубашки виднелась белая полоска незагоревшей части груди с розовым навершием соска. Из кармана джинсов торчала красная тряпочка кружевных трусов. Сама Светлана выпила из кружки всю воду и обессилено откинулась на кровать, как будто на это действие потратила последние силы.
Снаружи раздались шаги. Почему-то мне казалось постыдным, что я разглядывал голую сиську тёти, вывалившуюся из-под рубашки. Поэтому, я решил юркнуть в кровать и притвориться спящим.
— О! Мои все спят! – услышал я голос мамы, - Молодцы!
Интонации были странными, как будто она с трудом ворочает языком. К тому же она совсем не обратила внимания ни на запах алкоголя, ни на внешний вид сестры. Думаю, сама она была не намного трезвее Светланы, благо хоть дошла на своих двоих.
— Ну, вот! Я же говорил, что всё нормально у тебя дома. Чего ты переживала, Валюшка! Может пойдём обратно? Потанцуем ещё?
— Нет! Знаю я твои танцы, - мама глупо хихикнула, - Хватит на сегодня!
— Ну, пойдём просто погуляем по бережку, а Валюш? Там красота такая! Звёзды..., - интонации Георгия приобрели просительные нотки.
— Погуляем... погуляем..., - покрутила мама слово на языке, как будто прислушиваясь к его звучанию, - Только немножко, ладно, Гош?
— Да, конечно! Как скажешь! Слушай, Валь! А давай полотенце возьмём? Вдруг искупаться захочется.
— Искупаться? Ну, не знаю. Хотя... я такая потная с твоими танцами. Было бы классно окунуться.
— Ну вот! И покрывало, чтобы ноги от песка не отряхивать. Давай я возьму, чего ты тащить будешь? – голос Георгия сочился торжеством, которое вызывало у меня непонятное беспокойство.
А вот мама похоже этого не замечала. Она наоборот была сегодня на удивление покладиста, хотя обычно придумывала возражения почти на все предложения. Да и язык её явно заплетался.
Какое-то время я лежал под тонкой простынёй, липкий от жары, притворяясь спящим. Моя машинка без одного колеса валялась на полу рядом с панамкой, сползшей с гвоздя на стене. В комнате пахло сыростью, маминым кремом «Ландыш» и резким алкогольным запахом от Светланы, который всё ещё витал, смешиваясь с запахом тёплого лимонада «Дюшес» из бутылки на столе. Светлана спала, раскинувшись на своей кровати, её рубашка смялась, а из кармана джинсов торчал краешек кружевной ткани. Она похрапывала, и я старался не смотреть на неё. Растрёпанный вид и странный запах, смесь пота, сигарет и чего-то ещё, вызывали смутное чувство неловкости. Тогда я не понимал, что это, но теперь знаю: этот запах был результатом её вечера с Ираклием и его другом. Запах алкоголя и той свободы, которой у мамы никогда раньше не было.
Когда мама с Георгием ушли, я услышал скрип двери и шорох гравия под их ногами. Мамин голос, чуть заплетающийся от вина, звучал непривычно легко, как будто она смеялась над чем-то, чего я не мог понять. Георгий говорил громче, его кавказский акцент пробивался сквозь ночную тишину, и я расслышал слово «звёзды». Это слово, простое и красивое, заставило меня вскочить. Я не знал, зачем они идут к морю, зачем берут покрывало и полотенце, но что-то внутри - страх, что мама становится другой, не как дома, толкнул меня следовать за ними.
Я выскользнул из кровати, стараясь не наступить на скрипучую половицу. Мои сандалии - старые, с потёртым ремешком - лежали у двери, и я надел их, не застёгивая. Светлана пробормотала что-то во сне, но не проснулась. Я тихо открыл дверь, и ночной воздух ударил в лицо: тёплый, солёный, с запахом сосновой смолы и далёкого шашлыка, который жарили у соседнего барака. Фонари на дорожке тускло светили, отбрасывая длинные тени от
Шалость на утреннем пляже