одну за другой, и с каждым щелчком с нее спадал слой профессии, грима, чуждого имени «Сабрина». Платье, шелестя, соскользнуло на пол.
Она в ответ шагнула к нему. Ее руки скользнули к его поясу. Она расстегнула пряжку ремня, и тот глухой стук, с которым он упал на пол, прозвучал громче любого режиссерского «Снято!». Затем она медленно стянула с него штаны, и это было не раздевание, а разоружение. С него спала кожа факера, профессионального малого, и остался только он — 21-летний парень, дрожащий от желания и нежности.
Они не спешили. Здесь не было дублей, хронометража и скучающего француза с кофе.
Сначала она вела — опытная, уверенная. Она оказалась сверху, оседлав его, и это было не похоже на съемочную сцену. Ее бедра двигались не для камер, а для него, плавно и гипнотизирующе. Ее темные волосы падали ему на лицо шелковым занавесом, а глаза, эти карие глубины, смотрели прямо в его душу. Она была богиней, жрицей, и он лежал в полном молчаливом обожании, позволяя ей творить с ним что угодно. Ее груди, полные и упругие, колыхались перед его лицом, и он, как ослепший, целовал их, вдыхая запах ее кожи — смесь парфюма, пота и чего-то неуловимого, только ее.
— Теперь ты, — наконец прошептала она, и в ее голосе не было приказа, а было разрешение и приглашение. — Покажи, что ты можешь, когда это по-настоящему.
Она перевернулась на спину, и ее тело раскинулось перед ним как дар. И тогда в нем что-то сорвалось с цепи. Вся накопленная за день, за месяцы работы, страсть и нежность выплеснулись наружу. Он вошел в нее с глубоким, почти болезненным стоном, и начал двигаться. Это не было ритмичное, выверенное движение «факера». Это был дикий, хаотичный порыв, продиктованный не сценарием, а голодом всего его существа. Он входил в нее глубоко, яростно, и каждый толчок был словно попыткой достичь самой ее сути, спрятаться в ней от всего мира.
Она встретила его ярость с такой же силой, обвивая его ногами, впиваясь ногтями в его спину, отвечая на каждый его толчок встречным движением бедер. Ее стоны были хриплыми, настоящими, не для микрофона — они рвались из самой глубины ее горла. Он смотрел, как ее лицо искажается от наслаждения, как ее губы приоткрываются, и понимал, что это — та самая реальность, которую он не смог вынести на площадке.
— Каталина... — только и мог выдохнуть он, захлебываясь, теряя границы между их телами.
Она ничего не ответила, лишь притянула его к себе для поцелуя, влажного и бездонного, и ее бедра продолжали свой древний танец, ускоряя его, ведя к краю.
Когда она закричала, это был не крик по сценарию, а сдавленный, прерывистый стон, и ее тело сжалось вокруг него в серии судорожных спазмов. И это, это окончательное, неподдельное содрогание стало для него сигналом, разрешением, и он обрушился в пучину, кончая с таким рыдающим облегчением, словно плакал всем своим существом.
—
А после, когда их дыхание выровнялось, и тела обмякли, сплетенные в один теплый, липкий от пота клубок, она повернулась к нему. Ее карие глаза в полумраке светились, как те самые мексиканские угли.
— Кофе? — тихо спросила она, и в этом слове был не вопрос, а приглашение. Приглашение в утро. В день. В жизнь.
Он снова кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и прижался губами к ее мокрому виску. За окном, в свинцовых тучах, проявлялся рассвет, и сломанный неон гасил свои огни. Конвейер остановился. Призраки растворились. Остались только они — два человека из стекла и плоти, нашедшие друг
Удовольствие от унижения сексуального объекта, важнее самого секса