будто после долгой болезни. Но это была не физическая боль. Это была пустота после бури, выжженная земля, где еще вчера цвели сады.
Я лежала, не двигаясь, прислушиваясь к звукам квартиры. Скрип двери ванной. Шаги. Голоса. Его — низкий, спокойный. Ее — оживленный, совсем не по-утреннему бодрый. Они говорили о чем-то обыденном, о погоде, о планах на день. Их голоса сливались в единый, привычный гул семейного утра. Тот самый гул, о котором я так долго мечтала.
И этот звук вызывал у меня теперь тошноту.
Я слышала, как Костя что-то жарит на кухне, доносился запах кофе и поджаренного хлеба. Аромат, который всегда казался мне воплощением уюта и заботы. Теперь он пах ложью.
Мне пришлось заставить себя встать. Надеть халат. Сделать несколько шагов по коридору. Каждый шаг отдавался в висках тяжелым стуком. Я вошла на кухню.
Они сидели за столом. Аля, свежая, сияющая, доедала яичницу. Костя, облокотившись на столешницу, пил кофе. Он поднял на меня взгляд, и его глаза, эти серые, спокойные глаза, встретились с моими.
— Доброе утро, спящая красавица, — сказал он, и в его голосе звучала знакомая нежность. Та самая, что звучала ночью, обращенная к моей дочери.
Мой желудок сжался в тугой узел. Я не смогла улыбнуться в ответ. Не смогла выдержать его взгляд. Мой взгляд скользнул по его лицу, по его руке, лежавшей на столе — той самой сильной, умелой руке — и я отвела глаза, уставившись в пол.
— Доброе, — прошептала я, и голос мой прозвучал хрипло и чуждо.
— Как самочувствие? — спросил Костя, и в его тоне была искренняя забота. Та самая забота, что заставила его увести меня с вечеринки, уложить в постель. И остаться в этой постели с моим ребенком.
— Голова болит, — соврала я, наливая себе воды. Рука дрожала, и вода расплескалась на столешницу. — Слишком много выпила вчера.
— Ничего, мам, пройдет, — легко откликнулась Аля. Она посмотрела на меня, и в ее взгляде не было ни капли ночного торжества, ни тени вины. Была лишь обычная, легкая снисходительность к моей «слабости». Она приняла эту новую реальность. Приняла ее так же естественно, как когда-то приняла его присутствие в нашем доме.
Я села за стол, отодвинув свою тарелку. Я не могла есть. Каждый кусок вставал бы в горле комом. Я сидела, глядя в окно, на яркое, безразличное утро, и чувствовала, как внутри меня медленно, неумолимо растет стена. Стеклянная, прозрачная стена, за которой продолжалась моя прежняя жизнь. Они были там — моя любимая дочь и мужчина, которого я продолжала любить, потому что не могла иначе. А я осталась здесь, по эту сторону. Одна со своим знанием.
— Поедем сегодня в торговый центр? — предложил Костя, прерывая тягостное молчание. — Посмотрим новый диван, как планировали?
Пусть и неосознанно, он протягивал мне соломинку. Возможность вернуться назад, в ту иллюзию, где мы были счастливой семьей. Где он был моим героем. Где ее странная привязанность к нему была лишь благодарностью за мир в доме.
Я посмотрела на него. На ее расслабленную спину. На наш уютный кухонный стол.
И я поняла, что мой выбор сделан. Еще ночью. Когда я не повернулась.
Я сделала глоток воды, ощущая, как холодная влага обжигает горло.
— Да, — тихо сказала я, все еще глядя в окно. — Поехали.
Это было не прощение. Это была капитуляция. Осознанное, добровольное вхождение в клетку. Потому что стены этой клетки были сложены из всего, чего я так боялась лишиться. И я была готова платить за них любую цену. Даже цену самой себя
Воспоминание