до дрожи знакомый. Я вскрикнула, упершись руками в стену, а он прижал меня всей тяжестью груди к спине, двигаясь короткими, яростными толчками. Его яйца хлестали по моей промежности с каждым ударом. Третий оргазм вырвался рыданием — я визжала, чувствуя, как мышцы влагалища сжимаются вокруг него, как горячая влага льется по бедрам. Он врывался в меня словно зверь, пока я не обмякла, едва сознавая, где нахожусь. Виски стучали, ноги дрожали. Он вытащил размякший член, оставив пустоту и липкий холод между ног.
Полчаса спустя, припорошенные желтым светом фонарей, мы подходили к подъезду. Я шаталась, цепляясь за его рукав.
— Как ты это сделал? — спросила я вдруг, глядя на освещенные окна нашей квартиры. — С Алей. Она была... неприступной. А теперь — словно подменили.
Костя замедлил шаг, улыбнулся. Его глаза ловили отблеск света, становясь прозрачными.
— Мы просто нашли точки соприкосновения, Жень. Она сложная, но не безнадежная.
Его рука сжала мою ладонь теплее, но ледяной комок под сердцем не растаял. Он вел меня домой, а я думала о том, как точно его пальцы знали каждую складку моей кожи, и как мало я знала о его разговорах с моей дочерью.
*****
Последующие недели стали для меня временем, о котором я раньше боялась даже мечтать. Тишина в доме больше не была напряженной и колючей. Она стала мирной, наполненной привычными, уютными звуками: равномерным стуком молотка Кости, чинившего балконную дверь, смехом Али, доносящимся из-за ее двери, шипением кофеварки по утрам.
Константин не просто жил с нами. Он стал настолько естественной и неотъемлемой частью нашего маленького мира с Алей, что он не заметно расширился на троих. Он был тем, кто замечал, что у меня прохудилась сумка, и в тот же день возвращался с новой. Кто, зайдя в магазин за хлебом, приносил мое любимое печенье и любимый сок Али, который она пила залпом. Он взял на себя все мужские заботы по дому, и делал это без напоминаний, легко, как нечто само собой разумеющееся. Соседи, которые раньше смотрели на меня с жалостью, теперь здоровались с уважением и улыбкой, когда он помогал им занести диван или без возражений чинил стояк.
Аля... ее преображение иначе как чудом не назовешь. Она не просто перестала грубить. Она стала обращаться к Косте за советом: по поводу учебы, работы, даже каких-то своих девайсов. Иногда я заставала их в кухне за разговором, и Аля слушала его с непривычной для нее серьезностью. Она стала помогать по дому без моих просьб. Мы впервые за долгие годы стали по-настоящему семьей: ходили в кино, выбирали новую мебель, вместе смотрели сериалы. Я ловила себя на мысли, что перестала ждать подвоха, перестала вздрагивать от хлопнувшей двери.
Я была счастлива. Глубоко, остро, почти болезненно. Константин стал не просто мужчиной в моей жизни. Он стал моей крепостью, стенами, за которыми я наконец-то могла выдохнуть и перестать бояться. И эта крепость казалась такой прочной, такой нерушимой, что сама мысль о возможности ее потери вызывала ледяной ужас. Я цеплялась за это счастье обеими руками, готовая сделать что угодно, лишь бы не вернуться в то одиночество, из которого он меня вытащил.
***
Тот день начался с его прикосновения. Пальцы Константина скользнули по моему плечу, теплые и чуть шершавые от работы, но невероятно нежные. Солнечный свет едва пробивался сквозь шторы, окрашивая комнату в золотистую дымку. Я приоткрыла один глаз, увидела его улыбку – озорную, обещающую – и ответила своей, еще сонной. Он не дал мне проснуться до конца. Словно тень, скользнул под одеяло, и его горячее дыхание коснулось моего живота,
Все киношники - извращенцы! или киноманские скабрезности, написанные профессиональными искусствоведа 
