этот раз – напрямую, без преград. Ее прикосновение было осторожным, почти благоговейным. Она как будто изучала незнакомый, диковинный плод. Ее пальцы скользнули по всей длине, от основания к головке, обхватывая, измеряя толщину. Потом ее ладонь сомкнулась вокруг ствола, и она несколько раз медленно провела снизу вверх.
— Ну и инструментик ты припас, сынок… давненько же я тебя сама не мыла, — наконец выдохнула она, и в ее голосе слышалось неподдельное восхищение, смешанное с иронией. — Теперь понятно, почему ты такой застенчивый. Таким, милый, не стесняются. Таким – хвастаются.
Потом произошло нечто, от чего у меня потемнело в глазах. Мама наклонилась вперед, и через мгновение ее тело скрылось под темной водой. Мое сердце замерло. Но почти сразу же я почувствовал на члене нежное, обжигающе-теплое прикосновение ее губ к самой чувствительной части — к головке. Легко, почти воздушно. Потом еще раз, чуть ниже. А затем… затем ее губы разомкнулись, и я ощутил, как ствол погружается в кратковременное, но пьянящее тепло ее рта.
Длилось это всего пару секунд — ровно столько, насколько хватало ей воздуха. Она вынырнула, отфыркиваясь и тяжело дыша. Капли стекали с ее подбородка и ресниц.
— Неудобно, — простонала она с комичной отчаянностью, — захлебнуться же можно… Эх, Никит…
И тут до меня дошло. Желание, чтобы это немыслимое ощущение не прекращалось, было сильнее стыда. Я, почти не отдавая себе отчета в действиях, слегка отпрянул от неё, ухватился поудобнее за скользкие брёвна плота, легким движением, отработанным в бассейне, приподнялся и уселся на мокрые бревна. Вода стекала с моего тела, и ночной воздух вызвал на коже бодрящую череду мурашек. Мой член, теперь полностью находясь на воздухе, стоял колом, большой и напряженный, прямо перед лицом мамы.
Она замерла, рассматривая его с расстояния в несколько сантиметров. Призрачный лунный свет, пробивавшийся сквозь туман, был достаточно ярок, чтобы можно было разглядеть детали. Он и правда был богатырским: длинным, толстым, с небольшим изгибом и крупной, упругой головкой, блестящей от воды. Кожа была натянутой и гладкой, сквозь нее проступала едва заметная сеть жилок, пульсирующих от возбуждения. На фоне ее миниатюрного лица он казался еще больше, почти нереальным.
— Боже… — выдохнула она, и в этом звуке смешалось благоговение и какой-то детский восторг. Ее пальцы, теплые и нежные, снова потянулись к нему, но теперь уже не на ощупь, а визуально контролируя каждое движение. Она обхватила его у основания, и ее пальцы почти не сомкнулись. — Я просто… не могу поверить… Как же я мечтала…
Она медленно повела рукой вверх, к головке, снова измеряя длину и толщину, задерживаясь на пульсации. Потом наклонилась и коснулась губами кончика. Ее язык скользнул по узкой щели, слизывая воду. Я застонал, опершись руками на плот позади себя.
Теперь, когда ей не нужно было нырять, она могла действовать спокойно и методично. Мама устроилась между моих бедер, погруженная в воду по плечи, и ее лицо оказалось как раз на нужной высоте. Она снова взяла его в рот, но на этот раз все было иначе. Глубже, увереннее. Мамины губы плотно обхватили член, а язык совершал волнообразные движения снизу. Она могла дышать, могла контролировать глубину. Одной рукой она продолжала ласкать основание, а другая легла на большие яйца, массируя их и перекатывая.
Звуки стали громче и отчетливее: ее прерывистое дыхание, мягкое чавканье, мои сдавленные стоны. Я смотрел на ее склоненную голову, на то, как ее щеки втягиваются от усилия, и мне казалось, что я сейчас сойду с ума. Она не спешила, чередуя глубокие погружения, когда головка упиралась в ее нёбо,
Летом в загородном доме