и спермы, выползло с койки. Я нашел его сигареты, потухший окурок, зажигалку. Подал. Сел на корточки рядом, на холодный линолеум, прижав колени к своей новой, маленькой груди. Ждал следующей команды.
На корабле считали парой. «Рамон и его рыжая Лиза», усмехались в курилке. Митей меня не называли даже в мыслях. На Митея я был похож слабо. Скорее на его сестру. На его бледную, испуганную тень, которую он сам когда-то загнал в самый тёмный угол и забыл там.В голову полезли воспоминания. Не смутные, а резкие, как удар ножом. Я был другим.
Я был хулиганом.
Не из трагичных, с трудной судьбой. Просто задирой тогда я был чуть здоровее вернее выше остальных кто же знал что мой рост остановиться на отметке 169. В школе я докучал всем. Толкал слабаков, отбирал у шестиклашек деньги на чипсы, втирался в доверие к девчонкам, а потом разносил их секреты по всей параллели. У меня была своя стая, и мы чувствовали себя королями школы и двора. Я носил капюшон, даже когда не было дождя, и смотрел на всех свысока, с тупой, подростковой уверенностью, что так будет всегда. Мир был простым: ты либо даёшь, либо получаешь. Я предпочитал давать. Пинать. Унижать. А потом… потом случился он. Пашка Гришин. Тихий, очкастый заучка, которого я гонял все девятый класс. Обзывал «ботаном», выкидывал его учебники в унитаз, как-то раз при всех стянул с него штаны в спортзале. Он всё терпел. Молча, с каменным лицом. А я, дурак, думал, что сломал его, что он просто безопасная мишень.
Но он готовился.
Это случилось после, летом. Я шёл по пустому школьному двору, наушники в ушах, чувствуя себя победителем, покорителем этого убогого мирка. Он вышел из-за угла котельной. Не один. С двумя своими двоюродными братьями, которые учились в техникуме и были на две головы выше меня. У Пашки в руках была бита. Не бейсбольная, а ржавая, от какой-то старой машины.
Он не сказал ни слова. Просто кивнул. Братья схватили меня. А Пашка… Пашка работал молча, методично, с тем же выражением, с каким решал задачи по физике. Била тупым концом по рёбрам, по животу, по спине. Не в голову он не хотел убивать. Он хотел преподать урок. Когда я упал, согнувшись калачом и хрипя от боли, он наклонился, и я наконец увидел в его глазах не страх, а холодную, бездонную ненависть.
«Всё, хулиганище, прошипел он. Отсюда и до конца жизни ты тряпка. Все будут знать. И ты будешь знать».
Они ушли. Я пролежал на асфальте, пока не стемнело, скуля, как щенок. Синяки проходили больше недели. Но зажили. А вот что-то внутри нет.
Это был первый раз, когда я ослаб. Ментально.
Второй случай. Уже старшая школа. Тот период, когда мальчишки формально становятся мужиками, а по сути просто отращивают более жёсткие когти. Я слегка потерял в авторитете после истории с Гришиным, но не полностью. Уважением ещё пользовался. Носил эту «лёгкую потерю» как поскрёбленный доспех. А потом тот случай всё расставил по местам. Не чужой рукой. Моей собственной.
Я ещё был мразью. Мы сидели на заброшке. Старая котельная на окраине посёлка. Моя «стая»: Блейзер (потому что вечно носил потёртый пиджак), похабные анекдоты, Макс Корж из колонок натужно орал про «малый по взрослел». Тупая посиделка тупой компании. Воздух пах пылью, перегаром от дешёвого пива и подростковой похотью.
Со мной была та самая старшеклассница. Моя тогдашняя девушка. Первая. Наверное, и последняя настоящая. Её звали… вроде тоже Лиза. Ирония, блядь, которая бьёт тебя по лицу только годы спустя, когда ты сам становишься кем-то вроде «Лизы». Мы
Эпидемиус. Часть 5: Кому при в Апокалипсис жить хорошо