действительно присутствуют, но ситуация не безнадежная. Шансы еще есть.
Он говорил о воспалениях, о проходимости труб, о гормонах, о возможных схемах лечения. Его речь была гладкой, профессиональной, усыпанной терминами. Я не слышал ни слова. Я смотрел на его руки, которые только что... на его губы, которые, возможно... на его глаза, которые сейчас смотрели на меня поверх монитора. В них читалась та самая усмешка. Тихое, беззвучное торжество. Он унизил меня. Не кулаком, не оскорблением. Он сделал это тоньше, изощреннее. Через мою любовь. Через мое самое уязвимое место. И он наслаждался этим. Видел мою растерянность, мою ярость, которую я вынужден был сдерживать.
Я был опустошен. Внутри выжженное поле. Злость вытеснила все остальные чувства, но даже она была бессильной, ибо не могла найти выхода. Я думал только о том, как бы скорее уйти. Вырваться из этого кабинета, из этой клиники, из этого проклятого города. И никогда не возвращаться.
А внизу, предательски, стоял тот самый немой свидетель моего позора и моего темного возбуждения. Я сидел, скрестив ноги, стараясь скрыть его, и слушал, как Алексей назначал следующий прием.
— . ..поэтому нужно будет прийти еще раз. Завтра, в это же время. Нужно провести еще одно, более прицельное обследование, Алёна Борисовна. Вы сможете? Можете, конечно, с мужем, если вам так комфортнее.
Он посмотрел на меня. Его взгляд был открытым, даже дружелюбным. И от этого было в тысячу раз страшнее. В этом взгляде было все, и память о школьном коридоре, и сегодняшняя ширма, и знание о том, что я знаю. И понимание, что я ничего не могу сделать.
— Хорошо, - тихо сказала Алена, записывая время в телефон. - Спасибо, доктор.
Мой друг - гинеколог 2