в уши и шею. — Это неправильно, мальчик, ты… ты же как сын мне! — только и успела пролепетать задыхающаяся Наталья прежде, чем жадно впиться в сладкий раскрытый рот парня.
Его язык заходил кругами по её языку, руки скользнули под верёвочку плавок… и она застонала, как сука, готовая отдаться прямо тут, ощутив, как мокрая тряпка купальника начала скатываться с её белокожего зада.
— Всё правильно! — шепнул он, ладони мяли уже мокрые холодные булки, раздвигая их в стороны, от чего она чувствовала, как разлипаются губки её щели, всё ещё скрытые под приспущенной тканью. — Вы же сами этого хотите, я же чувствую! — горячо шептал Лёшка, на секунду оторвавшись от её горячих губ.
— Лёша, нет, уйди, — выдохнула она и оттолкнулась в последней обречённой попытке, вложив в неё всю оставшуюся рассудительность. Отскочив, она быстро вернула купальник на место. Грудь колыхалась, голос срывался, внутри всё трясло от потрясения и похоти. — Пожалуйста… просто уйди! — Заговорила она, прикрывая грудь и низ ладонями.
Он отпустил руки, просто стоял, тяжело дыша и вглядываясь в её лицо то ли с надеждой, то ли с укором: «Как скажете, тёть Наташ. Но вы… вы сами хотите! И я… хочу! Что тут такого?». Но она упрямо молчала, не в силах возразить или поддержать разговор. С минуту висела тяжёлая пауза, в тишине которой слышно было только два тяжёлых дыхания. А потом парень развернулся и ушёл, в сердцах хлопнув дверью.
Наталья рухнула на пол коридора прямо где стояла, прижавшись спиной к стене. Из глаз полились слёзы: ей было жаль себя. Сначала как приличную жену, которой никогда не была, которой всегда старалась казаться, а потом как женщину, снедаемую внутренним огнём, который никто не мог затушить. Она говорила «нет» и продолжила бы это делать — на то она и замужняя уважаемая женщина. Но у молодого мальчика не хватило опыта или воли, чтобы распознать в этом «нет» самое большое «да», которое он когда-либо слышал.
Она хотела сейчас, прямо тут, засунуть руку в трусы, нащупать клитор и мучительно быстро кончить, воя, как сука, вспоминая Лёшин вкус на губах, его пальцы, впившиеся в ягодицы, его мускулистое твёрдое тело. Но она хотела мучиться дальше, держала себя на голодном пайке, как на цепи, хотела, чтобы это желание мучило её, как тогда, в юности, когда тот, самый первый и любимый, брал её, ничего не давая взамен. Лёшин поцелуй всё ещё жёг губы, его вкус — пот, молодость, похоть — захватил мысли целиком. Фантазии несли вперёд, создавая желанные картины близости, но и относили обратно, к тому времени, когда всё это началось.
Тогда, использованная и оставленная в тишине беспокойной ночи он научилась доводить себя до оргазма сама: грубое проникновение, чувственные волны, его сильные руки на хрупком теле, равнодушие после — и от этого сложного комплекса вины и наслаждения её щёлка под пальцами пульсировала и текла, а клитор отдавался сладкой истомой. Удивительно, что не залетела. Хотя хер там удивительно — он всегда кончал в рот, как в помойку, и она была его домашней дыркой, покорной, безотказной, нужной. Теперь, сидя на прохладном полу, Наталья чувствовала, как старые и новые картины всплывают в голове — сладкие, жгучие, невыносимые. Лёшин поцелуй всё ещё горел на губах, его руки — на бёдрах, его вкус — во рту. Ещё один шаг, всего один, и она бы упала. Скажи он тогда: «Соси, Наташа, ты же шлюха и сама этого хочешь!» — и она бы встала на колени прямо там, в огороде, не
Танец орла