Анна шла по вечернему городу, её каблуки стучали по асфальту, эхом отдаваясь в голове, полной смятения. Ей было 35, и она всегда считала себя приличной женщиной: офисная рутина, аккуратный дом, где всё на своих местах, вежливые улыбки коллегам. Но внутри, в глубине души, таилась тьма — желания, которые жгли, как раскалённый уголь. "Как я могу хотеть этого? — думала она, сжимая сумочку, где лежали вчерашние трусики. — Я же нормальная, воспитанная... А теперь иду на встречу, зная, что это сломает меня снова." Сердце колотилось, ноги подкашивались от предвкушения и стыда, а между ног уже теплилась влага, предательски напоминая о её тайной развратности.
Они встретились в маленьком ресторане, как всегда. Он улыбнулся, и Анна почувствовала прилив жара к щекам. Ужин прошёл в лёгкой беседе, но под столом её нога коснулась его, и это было как искра. "Что-то не так?" — спросил он тихо. Она опустила глаза, бормоча: "Я... принесла их. Вчерашние." Стыд обжёг, как пощёчина — она, приличная дама, несёт грязные трусы в сумке? Но возбуждение перекрывало всё: тело дрожало, соски напряглись под блузкой, а в голове крутилось: "Я хочу, чтобы он увидел, какая я на самом деле... грязная внутри."
Дома, в уютной, но теперь казавшейся тесной квартире, всё началось. Он прижал её к стене, задирая юбку. "Покажи, " — прошептал он. Анна, дрожащими руками, достала трусики — белые, хлопковые, простые, но пропитанные вчерашним днём. Ткань была жёсткой от засохших выделений, в промежности тёмное пятно с прилипшими волосинками. Запах ударил сразу: густой, мускусный аромат её писи — кисло-сладкий, с солоноватостью пота после долгого дня в офисе, лёгким аммиаком от случайных капель мочи, которые просочились во время стресса. Попа добавляла землистый оттенок, как напоминание о том, как ткань тёрлась между ягодиц. "Нюхай, " — сказал он, поднося их к её носу. Анна вдохнула глубоко, и мир поплыл: "Это мой запах... вчерашний, немытый. Пися такая влажная, солёная, с этой кислинкой от возбуждения. Как стыдно — нюхать свои трусы, как извращенка! Я приличная женщина, а кончаю от этого унижения." Ощущения обострились: ткань касалась губ, она лизнула — солёный, липкий вкус, и волна оргазма накатила, заставив тело содрогнуться.
Он стянул трусики зубами и засунул ей в рот: "Держи, пробуй себя." Вкус усилился — её собственные соки, смешанные со слюной, вязкие, горьковатые. Анна стонала сквозь ткань, слёзы стыда текли по щекам: "Я грызу свои грязные трусы... Это так низко, но внутри огонь — я хочу больше, хочу сломаться."
Он усадил её на диван, снял туфли. Ноги после дня в чулках были вспотевшими, пальцы слегка слиплись. Запах вырвался: тёплый, сырный, с кислинкой кожи и нейлона, солоноватый от пота. "Лижи мои пальцы, " — прошептала она еле слышно, краснея до корней волос. Его язык скользнул по большому пальцу — тепло, давление, тактильность гладкой кожи и лёгкой шероховатости мозолей. Вкус солёный, горьковатый, как напоминание о пыли офиса. Анна задрожала: "Мои ноги... грязные после работы, потные. Как он может сосать их? Стыдно до слёз — я позволяю использовать свои ступни как игрушку, но ощущения... тепло языка между пальцами, сжатие... Это будит мою развратную сторону, ту, что я прячу." Она кончила снова, просто от мысли: "Я хорошая девочка снаружи, но внутри — шлюха, жаждущая грязи."
Он перевернул её раком, раздвинул ягодицы. "Я не мылась с утра, " — предупредила она дрожащим голосом, но он уже прижался. Запах попы: землистый, мускусный, с потом и остатками вчерашних трусов — тяжёлый, животный. Язык вошёл в анус — тёплый, влажный,
сестренка Юлия 2