её движении, в том, как она остановилась, положив руку на кобуру у бедра, была сила и авторитет. Его взгляд, против воли, скользнул по мягкому изгибу груди, по узкой талии, перехваченной ремнём, по округлости бёдер. Он не видел таких никогда. Рен не заметил, как все остальные — Тимоха с карабином, бородач Захар, другие мужчины, сидевшие в тени, — разом опустили глаза или отвели взгляд в сторону, будто наткнувшись на запретное.
— Мария Викторовна, — кивнул Захар, в невозмутимом тоне появилась лёгкая, едва уловимая струнка подобострастия. — Парнишка прибился. Замёрз совсем. Не бросать же.
— Хм. — Она неодобрительно обвела взглядом Рена, потом перевела его на Захара. — И зачем он нам? Вы же прекрасно знаете, насколько важен груз. Насколько он чувствителен. — последнее слово она произнесла с нажимом.
Её голос стал сухим, металлическим. Голосом человека, привыкшего, что его слова — приказ, который нужно быстро и молча выполнить.
В наступившей тишине было слышно лишь потрескивание огня и бульканье чего-то в котле. Рен понемногу оттаивал, и по всему телу разливалась ноющая, невыносимая ломота — будто кости пытались вывернуться из суставов. И тут его живот предательски, громко и протяжно заурчал. Из котла на костре тянуло густым, жирным, невероятным запахом мяса и крупы.
— Маш… — начал было Захар и тут же споткнулся, поймав её взгляд. Не просто строгий. Холодный, острый, как лезвие. Он сглотнул. — Мария Викторовна. Можно вас на минутку? Отойдём?
Они отошли к машинам, скрывшись за ржавым крылом одного из грузовиков. Захар говорил ровно, низко, его слова терялись в шуме дождя. Женщина слушала, неподвижная, как столб. Потом что-то изменилось в её позе — плечи напряглись, подбородок приподнялся.
Было слышно, что Мария что-то ответила мужчине, её голос, резкий, прорезал ночь, но было не разобрать, что именно. Она ткнула пальцем в сторону Рена, не глядя на него, выговаривая что-то мужчине прямо в лицо. Тот не отступил, лишь покивал, сохраняя невозмутимое спокойствие, потом указал большим пальцем себе за спину — жест, полный скрытого смысла, — и что-то негромко парировал. Их разговор снова стих, превратившись в шёпот.
— Смотри, Старого как мальчишку отчитывают, — хохотнул кто-то из парней. — Как мамка пацана.
— А почему “как”? — вклинился другой голос. Громкий и грубый гогот десятка мужиков эхом прокатился по поляне.
Рена неудержимо клонило в сон. Даже миска с густым, дымящимся варевом — невероятная роскошь — не могла прогнать тяжёлую, сладкую дремоту. Он ворочал ложкой механически, без аппетита, движения были пустыми, заученными, как у тех существ у городских развалин…
Воспоминание о них — о серых, облезлых фигурах, копошащихся в грудах мусора — пронзило его, как иглой, на мгновение сгоняя сон. Он хорошо помнил тот страх, холодный и липкий, и как отец, внезапно ставший огромной, несокрушимой скалой, подхватил его на руки, заслонив собой. Мысли уплывали, уносясь в тёплое, забытое безопасное прошлое.
— Коля, — вдруг прозвучало почти у самого уха. Тихо, без предисловий.
Мужчина с рыжей окладистой бородой протянул Рену руку. Он был единственным, кто с ним говорил, кроме Захара и Тимохи. Остальные лишь перебрасывались репликами, искоса наблюдая, прислушиваясь, но не вмешиваясь.
— Рен, — пожимая руку, ответил юноша.
— Ого, какое имя. Непростое. Это какое, из новых что ли? Или нормальное обрезали?
— Ренат, — буркнул парень. Он ненавидел, когда его так называли. Оно звучало в его памяти лишь в одном голосе — высоком, певучем, почти стёршемся. Мамином.
— И куда путь держишь?
— В Цитадель.
— Дальняя дорога. А один почему? Не страшно?
— Страшно, — честно выдохнул Рен. Глаза чуть защипало, но он тут же
Француженка