её уход. Не сцену, а её спину в дверном проёме. Тихий щелчок замка. Он думал тогда, что это конец света. Теперь он понимал, что это был только пролог. Настоящий конец наступал сейчас. И он должен был выбрать, в какой форме этот конец примет. В форме одинокой гнили в этой квартире. Или в форме новой, другой грязи у Кирилла.
Он повернулся на бок, подтянул колени к груди. Поза эмбриона. Но утешения в ней не было. Он был не эмбрионом, готовым к рождению. Он был трупом, который ещё не разложился окончательно. И ему предстояло решить, где и как это разложение произойдёт.
Он пролежал так несколько часов, впав в оцепенение. Мысли не шли, они просто плавали в голове мутными, тяжёлыми обрывками. За окном день сменился ранними вечерними сумерками. В комнате стало темно. Он не включал свет.
В семь тридцать его тело само поднялось с кровати. Оно действовало на автомате, без участия сознания. Он нашёл на полу джинсы, футболку, натянул их. Взял ключи, телефон. Вышел из квартиры. Дверь закрылась с глухим стуком.
На улице было прохладно. Он шёл, не чувствуя ног. Маршрут вбился в мышцы за один раз. Он свернул в знакомый двор, поднялся по лестнице. Постоял перед дверью. Потом постучал. Негромко.
Дверь открылась почти сразу. Кирилл стоял на пороге. Он был в простых чёрных спортивных штанах и серой майке. Босой. В руке у него была банка с пивом. Он отпил, молча оценил Женю взглядом, затем шагнул назад, давая пройти.
— Заходи, — сказал он просто.
Женя переступил порог. Запах был тем же: сигареты, старая мебель, мужское одиночество. Дверь закрылась.
Кирилл прошёл в комнату, плюхнулся на диван. Пиво стояло на полу. На журнальном столике лежала пачка сигарет, зажигалка, пепельница.
— Носки на комоде в прихожей, — кивнул Кирилл куда-то за спину Жене. — Бери и вали, если пришёл только за ними.
Женя не пошёл за носками. Он стоял посреди комнаты, чувствуя себя идиотом.
— Я не знаю, зачем пришёл, — повторил он утреннюю фразу.
Кирилл затянулся, выпустил дым в потолок.
— Потому что хуёво. Одному. Потому что там, — он махнул рукой в сторону двери, — пусто. А здесь хоть какая-то хуйня есть. Даже если эта хуйня — я.
Он говорил без пафоса, без жалости. Констатация.
— Садись, — приказал Кирилл. — Не стой, как столб.
Женя подошёл, сел в кресло напротив. Оно было жёстким, продавленным.
— Пить будешь? — спросил Кирилл.
— Нет.
— Зря.
Наступило молчание. Кирилл докурил, потушил окурок. Потом встал, вышел из комнаты. Вернулся с теми самыми носками. Чёрные, с серой полоской на резинке. Он бросил их Жене на колени.
— Вот твое.
Женя взял носки. Ткань была прохладной, чистой. Он сжал их в кулаке.
— Она их постирала, что ли? — глупо спросил он.
— Я постирал, — отрезал Кирилл. — У меня тут не свинарник.
Он снова сел, взял пиво.
— Ну? Получил, что хотел. Что дальше?
Женя не отвечал. Он смотрел на носки в своей руке. Этот кусок ткани был последней ниточкой, связывающей его с тем вечером. С тем, что было. Он мог сейчас встать и уйти. И всё закончится. Или не закончится. Просто перейдёт в другую фазу.
— Оставь их, — вдруг сказал Кирилл. Его голос потерял оттенок приказа, стал просто ровным.
Женя поднял на него глаза.
— Зачем?
— Нахуй они тебе? Сувенир? — Кирилл фыркнул. — Оставь тут. Будешь приходить — будешь их надевать. Правило.
Это снова была игра. Установление границ. Ритуал. Но сегодня Женя был слишком опустошён, чтобы сопротивляться. Он кивнул, бросил носки обратно на комод.
Небольшое приключение на море