кончить на твою старую ногу, как последняя шалава?
— Д-да... пожалуйста... позвольте мне кончить... на вашу ногу...
Беркут рассмеялась — тихо, гортанно, победно.
— Можно. Кончай, шлюшка. Прямо сейчас. И не смей отводить взгляд от моих глаз.
Алёна посмотрела вверх — в эти холодные, цепкие, торжествующие глаза — и её накрыло. Тело выгнулось дугой, бёдра затряслись, она закричала в подушку, кончая длинно, мучительно, выплёскивая всё на голень и колено Беркут. Слёзы текли не переставая.
Когда судороги немного отпустили, Беркут подняла испачканную ногу к лицу Алёны.
— Убери за собой. Языком. До последней капельки. Пьяные девочки всегда убирают за собой.
Алёна, уже почти не соображая, послушно потянулась языком. Вкус собственного возбуждения, смешанный с запахом старой кожи, солью пота и коньяком — всё смешалось в голове в тошнотворный, невыносимый коктейль. Она лизала, давилась, плакала, а Беркут гладила её по голове, как послушного щенка.
— А теперь... — она взяла бутылку коньяка, плеснула немного прямо на свою ступню. — Пей с меня. Как хорошая девочка.
Коньяк потёк по пальцам, по своду стопы. Алёна, уже не сопротивляясь, наклонилась и стала слизывать. Пьяный, горький, смешанный с её собственной кожей вкус заполнил рот. Беркут застонала от одного вида этой картины.
В углу Романова уже второй раз за последние полчаса кончала, беззвучно, кусая кулак, чтобы не выдать себя. Камера телефона фиксировала всё: дрожащие плечи Алёны, довольную ухмылку Беркут, блики коньяка на коже, слёзы, стоны, абсолютную, непоправимую капитуляцию.
Беркут наклонилась к самому уху учительницы, её голос стал почти нежным:
— Это только начало, Фролова. Завтра ночью ты придёшь снова. И послезавтра. И через неделю. Я буду придумывать новые игры. Новые «пьяные» вечера. Новые способы заставить тебя кончать от стыда. А ты... ты будешь приходить. Потому что у тебя нет выхода. И потому что твоё тело уже научилось любить это.
Она поцеловала Алёну в висок — почти по-матерински.
— Спи, моя маленькая шлюшка. Силы тебе ещё понадобятся.
Алёна лежала, не шевелясь, чувствуя, как холодеет липкая влага между ног, как горит горло от коньяка и слёз. Где-то в глубине сознания она всё ещё ждала сигнала от старого кнопочного телефона. Но в эту минуту ей было уже почти всё равно.
Мир кончился. Осталась только эта комната, запах коньяка, старая жестокая женщина и бесконечная ночь впереди.
16
Алёна проснулась от того, что всё тело ныло, как после падения с большой высоты. Вчерашняя ночь с Беркут всё ещё жила в ней отдельной, тяжёлой пульсацией: запах старческого пота, скрип кровати, грубые пальцы, которые раз за разом втискивались туда, где уже не оставалось ни капли сопротивления, только жжение и унизительная влажность. Маргарита Викторовна ушла под утро, оставив её лежать в мокрой простыне, со связанными запястьями и сочащимся между ног напоминанием о том, что теперь даже собственное тело — не её.
Она не успела даже встать, когда дверь без стука открылась.
Ольга вошла, как всегда, тихо и уверенно. В руках — чёрный мусорный пакет и моток широкого серебристого скотча. На губах — та самая улыбка, от которой у Алёны каждый раз холодели пальцы ног.
— Доброе утро, Алёна Игоревна, — сказала она так вежливо, будто пришла проверять домашнее задание. — Вы сегодня прекрасно выглядите. Бледненькая, но это даже красиво. Как героиня романтического романа после тяжёлой ночи.
Алёна попыталась сесть, прикрыться простынёй. Руки дрожали.
— Ольга... пожалуйста... хватит. Я больше не могу. Вчера... с Маргаритой Викторовной... я думала, что умру.
Романова присела на край кровати. Пальцы её легко, почти ласково прошлись по обнажённому плечу учительницы.
— Умрёте? Нет-нет. Вы же сильная. Вы уже столько выдержали. А сегодня будет совсем по-другому. Я придумала
Опять она, моя любовь