роняющей лицо в ладони. Сейчас она походила даже не на женщину, а скорее на уставшую девочку с милым каре. Её волосы всегда привлекали внимание сына. Алые волосы горели в воспоминаниях маленького мальчика, который играл с ними.
Впервые Федя осмелился и положил свою костлявую ручонку на плечо мамы. Рыжеволосая красавица резко всполошилась, но, увидев сочувствие сына, вместо строгости Римма улыбнулась.
– Хоть кто-то в этом доме ещё помнит, что я женщина, – сказала мамочка, приглашая сына руками в мир объятий и ласк.
Нежная дама обняла такого же рыжего мальчика и с каким-то странным взглядом покосилась на его волосы.
– Родной мой... – сказала она в глубокой советской тишине. На дворе был обед. Время остановилось. – У тебя ведь мой оттенок волос, а не папин. Такой же настырно-рыжий, – говорила она, закутываясь своим изящным лицом в пушистые багровые лохмы паренька. – Милый мой, прошу, пообещай мне, – произнесла она таким глубоким грудным голосом.
– Что, мамочка? – вопрошал мальчик, ощущая, как бабочки в животе начинают долгожданный полёт после столетней зимы.
– Что всегда будешь любить свою мамочку, – сказала женщина и с какой-то странной ухмылкой вонзилась горячими губами в рот Федора.
Римма в буквальном смысле словно питалась мальчишкой и его неопытностью, показывая своими нежными сладкими губами того, чего ей не хватало так долго. Она скользила по его рту своим горячим языком, и мгновение стало вечностью, но как только за стеклом ударили часы, мамочка отпрянула и произнесла:
Мариночка