Если бы я не был так расстроен, то улыбнулся бы. Это был дедушка Фелиситы. Он медленно поднялся с кресла и подошел к столу. Я заметил, что двигается он гораздо медленнее, чем в прошлом году.
— Это Кристофер. Помнишь? — объяснила ее мать. — Друг Фелиситы.
— Я помню, — ответил старик, явно раздраженный тем, что она сочла нужным объяснять.
Он сел на стул рядом со мной и посмотрел мне прямо в глаза. Я не знал, чего ожидать. Приготовился к чему угодно.
— Ты вернулся.
Я кивнул.
— Приготовь свой доллар, Кристофер, — прошипел он с гневом в голосе. — Его яйца, наконец, на стене музея.
Я увидел, как вокруг его глаз собрались морщинки, обнажив зубастую улыбку. Он разразился смехом, который быстро перешел в приступ кашля.
Тогда я улыбнулся, вспомнив нашу шутку про Фиделя. Я кивнул. Я все еще не был уверен, что происходит. Я помнил, что он страдал от старческой деменции. Мне не терпелось узнать, что случилось с Фелиситой. Я повернулся к ее матери, которая как раз ставила на стол стаканы с холодным лимонадом для меня и водителя.
— Фелисита работает в городе, — сказала она.
Я ждал второго удара. Я ожидал, что следующая новость будет плохой. Она продолжила:
— Она каждый день проезжала мимо отеля, ища тебя. Ее маршрут изменился, но она все еще проезжает мимо, когда может. Она скучает по тебе, Кристофер. Ее сердце болит за тебя.
— Я вернулся. Я здесь, чтобы найти ее. Если она все еще хочет быть со мной.
— Пойдем со мной, — сказала она.
Ее мускулистая рука вытащила меня из кресла за руку. Я последовал за ней через дом. Мы вошли в маленькую спальню. Дверь шкафа была приоткрыта, и я узнал одно из платьев, висевших там. Я замер. Это было платье, которое носила Фелисита. Это была ее спальня. Она была в этой самой комнате! Может быть, даже сегодня утром! Ее мать указала на комод. На белой вышитой ткани, покрывавшей верх комода, лежала кучка американских долларов.
— Каждый раз, когда она получает доллар с буквой C, она кладет его сюда. Она хранит их, чтобы помнить о тебе.
Я просмотрел на их. Каждая купюра была выпущена Федеральным резервным банком Филадельфии и имела большую букву C в центре печати. Она сохранила каждую из них.
Ее мать повернулась, чтобы выйти. Когда я начал следовать за ней, мой взгляд привлекла рамка на стене. Это была газетная вырезка. Я подошел к ней. Волосы на затылке встали дыбом. Это была статья в «Granma», которую я ей процитировал. Она подчеркнула слова Фиделя о любви. Она нашла эту статью и поместила ее в рамку. Она хранила ее в своей спальне.
Я стоял в этой комнате, где в неподвижном воздухе витал запах старого дерева, и перечитывал слова Фиделя (как, наверное, делала она): «Если должно быть счастье, если должна быть любовь, если должны быть улыбки, то это возможно лишь там, где есть свобода и достоинство».
Что ж, время свободы и достоинства, возможно, уже близко. Я, безусловно, был готов к счастью, любви и улыбкам. Я надеялся, что она тоже.
Ее мать остановилась, не услышав, что я иду за ней. Она увидела, что я смотрю на рамку.
— Она вырезала это из газеты, когда вернулась после того, как отвезла тебя в аэропорт. Она смотрит на нее каждый день.
Слова старушки дали мне надежду.
— Когда она вернется? — спросил я мать Фелиситы, когда мы вернулись на кухню.
Я был готов ждать сколько угодно.
— Завтра. Обычно по четвергам она работает допоздна и остается в городе у своего кузена. Возвращайтесь
Как я трахнул друга