актриса на премьеру. Бёдра покачивались в такт воображаемой музыке, губы растянулись в улыбке, полной обещаний. Волосы распущены, блузка расстёгнута ровно на столько, чтобы намекнуть, но не сказать.
Анна инстинктивно отступила к окну. Рядом с этой девушкой она чувствовала себя бледной тенью — профессором в мышиных очках, который случайно забрёл на карнавал.
Голос её был низким, бархатным. Она остановилась перед ним, выставив бедро, и Анна узнала эту позу из сотни картин. Венера Каллипига. Афродита, знающая свою власть.
Андрей не шевельнулся.
— Здравствуй, Марго, — ответил он ровно, почти безразлично. — Стандартная процедура. Рост, вес, пульс.
В его голосе не было ни намёка на восхищение. Только вежливая холодность, как у метрдотеля, объясняющего правила заведения.
Марго моргнула. Улыбка дрогнула на секунду, но тут же вернулась.
— Только это? — она прошлась пальцем по краю стола. — Я думала, будет что-то более... интересное.
Анна смотрела, как Андрей преображается. Ещё минуту назад с Лилией он был мягким, защищающим. Сейчас же он превратился в нечто другое — отстранённое, циничное, сухое.
«Пьер Безухов, — подумала Анна, узнавая в его взгляде ту самую разочарованность в женской красоте, которую Толстой описывал после первого брака Пьера. — Он смотрит на неё так, будто она — арифметическая задача, а не богиня».
— Раздевайся, — сказал Андрей.
Не «можешь раздеться», не «нам нужно». Просто — раздевайся. Как приказ, лишённый эмоций.
Марго рассмеялась — звонко, вызывающе.
— Ого, сразу к делу. Мне нравится.
Она начала расстёгивать блузку, но медленно, театрально. Каждая пуговица — маленький спектакль. Взгляд прикован к Андрею, ожидая реакции.
Его лицо оставалось каменным.
Блузка упала. Под ней кружевной бюстгальтер — явно не для школы. Марго повернулась, демонстрируя профиль, выгнув спину.
Анна смотрела на неё и видела Кармен — дикую, неуправляемую, готовую на всё ради власти над мужчиной. Стихийный соблазн и вызов мужскому миру.
Но Андрей не играл в эту игру.
— Юбку тоже, — сказал он, записывая что-то в блокнот.
Марго юбка соскользнула. Теперь она стояла в белье, которое больше походило на вечерний наряд. Руки на бёдрах, подбородок поднят.
«Элен Курагина, — узнала Анна. — Та самая "античная статуя", в которой за безупречными формами скрывалась лишь пустота и плотоядность».
Марго начала раздеваться дальше, но теперь её движения, лишённые ответного восхищения, выглядели вульгарно. Что-то надломилось в её позе. Уверенность начала трескаться по швам.
Андрей подошёл, взял сантиметровую ленту.
— Выпрямись.
Голос его был таким же сухим, как у Алексея Каренина — той самой отстранённой холодностью, с которой можно смотреть на неуместную выходку в свете.
Марго попыталась поймать его взгляд, играя бровями, выгибая спину, как Матильда де ла Моль, жаждущая роковой страсти и острых ощущений.
— Рост сто шестьдесят восемь, — произнёс Андрей механически. — Записывайте.
Анна вздрогнула, схватила ручку. Её руки дрожали меньше, чем с Лилией, но внутри разворачивалась буря. Она видела, как рушится театр Марго. Как её оружие — соблазн, флирт, власть красоты — становилось бесполезным перед равнодушием.
— Весы.
Марго встала на них, всё ещё пытаясь сохранить позу. Бёдра выставлены, плечи отведены назад.
«Саломея, — мелькнуло у Анны. — Танец семи покрывал. Но что делать, когда зрителю всё равно?»
— Пятьдесят семь килограмм.
Андрей вернулся к столу, взял тонометр. Его движения были профессиональными, почти механическими. Он действовал как Мастер — тот, кто дописал главу и больше не нуждается в персонаже.
— Руку.
Марго протянула руку, но не просто так. Она приблизилась, почти прижалась к нему.
— И как мой пульс? — прошептала она с улыбкой. — А твой?
Андрей обернул манжету вокруг её руки, накачал воздух. Его лицо оставалось безучастным.
Пионерский лагерь "Юный сексопатолог"