вытерла лицо подолом, пошла в горницу — отнести пироги, как велено, и знала: вечером снова постель, снова "укладывать спать", и тело уже ждало, мокрое, готовое, а душа кричала беззвучно.
Поздним вечером дом затих. Отец дремал в горнице, довольный после хорошего минета, Мария мыла посуду на кухне. Руки по локоть в мыле, слёзы капали в раковину тихо, без звука. Она не слышала, как Арсений вошёл. С фермы вернулся поздно, грязный, злой, глаза красные от пыли и злости. Он встал в дверях кухни, смотрел на неё долго — на спину в новом платье, на волосы крашеные, что блестели под лампой, на руки, что дрожали над тарелкой.
— Мам...— голос его низкий, хриплый, но твёрдый. — Поговорить надо.
Мария замерла, не обернулась сразу — боялась глаз его, того взгляда, что жёг последние дни.
— Потом, сынок, — прошептала она. — Устала я.
Но он шагнул ближе, схватил за плечо — пальцы сильные, молодые, впились в кожу, развернул к себе лицом.
— Нет, сейчас! — рявкнул он тихо, но злобно, — Слышал я всё вчера. Дед наш, придурок старый... предлагал мне тебя... как шлюху какую. А ты молчала. Стояла и молчала, как... как будто согласная.
Слёзы покатились по её щекам — горячие, неудержимые, она вырвалась, отступила к стене:
— Не кричи, Арсений... Пожалуйста... Это всё ради нас, ради наследства... Он не вечен, подпишет всё, и уедем...
Он подошёл ближе, почти прижал к стене, тело его горячее от работы, пахло потом, табаком, молодостью, глаза в глаза, дыхание на лице:
— Ради наследства? А если он ничего не подпишет? Обманет, как Любу эту? Ты ему сосёшь, ебёшься с ним, кончаешь, стонешь по ночам, а он Любку днём трахает и смеётся. А меня подговаривает — "отъеби мамку, я посмотрю". Ты что, мам, совсем сломалась? Или нравится тебе, это всё унижение?
Мария зарыдала тихо, но надрывно, уткнулась лицом в его грудь, руки вцепились в рубаху:
— Не знаю, сынок... Не знаю... Падшая я, грязная... Не достойна тебя... Но тело... тело хочет, предаёт меня... А он обещает всё... Дом, деньги... Ради тебя терплю...
Арсений замер — руки его сначала напряжённые, а потом обняли её — крепко, почти до боли, прижал к себе, голова её на его плече, слёзы текли по его рубахе. Он дышал тяжело, тело напряглось, и она почувствовала — член его встал, твёрдый, молодой, упёрся в её бедро через штаны.
— Мам... — прошептал он хрипло, голос дрогнул. — Уедем отсюда. К чёрту наследство. Я работу найду, проживём. Не надо тебе этого старого хуя...
Но рука его уже скользнула вниз по спине, по заду, сжала ягодицу сильно, пальцы цепкие, как у деда, только моложе, жаднее. Мария ахнула, отстранилась — слабо, неуверенно, тело снова предавало: между ног намокло мгновенно, соски встали, вагина сжалась пустая.
— Арсений... не надо... Ты сын мне... Он глянул в глаза — взгляд тёмный, сумасшедший, как у отца в молодости:
— Сын?.. А дед говорит — "подол на голову, и не понятно, кто там. Мать, не мать — баба горячая, мокрая". И ты как раз, такая теперь... Похорошела от его спермы, говоришь? Или от того, что ебёшься наконец?
Он прижал её к стене сильнее — елда упёрлась в живот, твёрдая, крупная, молодая. Рука под платье полезла, задрал подол, пальцы в трусы, в щель — мокрую, горячую, нашли клитор сразу, надавили.
— Ой, мам... ты течёшь вся... — прошептал он, глаза в глаза. — Хочешь, да? Молодого хочешь?
Мария застонала — тихо, надрывно, ноги раздвинулись сами, слёзы текли, но тело подалось к его пальцам:
Училка