Ее осанка была царственной, взгляд, блуждавший по залу, – оценивающим, холодным и немного скучающим. Рядом с ней суетился бравый гусарский ротмистр, но она отвечала ему односложно, явно позволяя ему быть рядом лишь для антуража.
Леопольд стал бывать в ее салоне. Там царила атмосфера, одновременно утонченная и развращенная. Элеонора правила этим маленьким кружком как абсолютная монархиня. С офицерами она могла быть игривой, снисходительно-ласковой, позволяя себе вольные шутки и двусмысленные взгляды. Но с Леопольдом – всегда иначе.
С ним она была холодно-вежлива, почти строга. Однажды, когда он слишком долго задержал ее руку, целуя на прощание, она не отдернула ее, а лишь произнесла ледяным тоном: «Довольно, господин фон Брунн. Вы меня утомляете». Эти слова, вместо того чтобы обидеть, вызвали в нем знакомый, жгучий восторг подчинения. Он покраснел, пробормотал извинения и отступил, поймав в ее глазах не досаду, а... заинтересованность. Она распознала в нем родственную душу – не поклонника, а потенциального подданного.
Решающий вечер наступил после того, как она публично отчитала его за «банальность суждений» о новой пьесе. Весь салон захихикал. Леопольд, сгорая от стыда и наслаждения, дождался, когда гости разойдутся. Он не стал просить приватной аудиенции, а просто, войдя в почти пустую гостиную, опустился перед ее креслом на колени. Ковер был толстым и мягким, точно такой же, как в будуаре тетушки много лет назад.
«Фрау фон Штауффенберг, – начал он, голос его дрожал не от страха, а от благоговения, – я не смею просить вашей руки, как просят обычные мужчины. Я прошу чести служить вам. Быть вашим мужем, если вы позволите мне это звание, означало бы для меня обет вечной верности, послушания и... глубочайшего уважения к вашей свободе во всех ее проявлениях».
Элеонора смотрела на него сверху вниз, медленно помахивая веером. В ее глазах играли искорки любопытства и удовлетворения.
«Вы понимаете, о чем просите, Леопольд? – спросила она тихо. – Мой образ жизни не изменится. У меня будут друзья. Мои вечера часто будут заняты. Траур... он скоро закончится».
«Я понимаю больше, чем могу выразить, – страстно прошептал он. – Ваша свобода – это то, что я буду охранять как величайшую вашу ценность. Мои глаза будут закрыты, мои уши – глухи ко всему, что не будет вашим прямым приказом. Мое единственное желание – обеспечить вам комфорт и видеть вас счастливой. Такой, как вы есть».
Она помолчала, изучая его покорно склоненную голову.
«Встань, – сказала она наконец. – И поцелуй мне руку в знак нашего соглашения».
Но Леопольд, движимый внутренним порывом, который был сильнее рассудка, не поднялся. Вместо этого он склонился еще ниже и губами, полными трепетного благоговения, коснулся не руки, а кончика ее атласной туфельки, выглядывавшей из-под траурного платья.
Элеонора не отстранилась. Легкая, почти невидимая улыбка тронула ее губы. Это был ответ. Признание. Он прошел испытание.
«Хорошо, Леопольд. Я буду вашей женой. И вы – моим мужем. Помните наше условие».
Их брак стал образцом странного, но гармоничного союза. Элеонора сменила черный шелк на цветастые, дорогие наряды, став одной из самых блистательных и обсуждаемых дам Вены. В ее будуаре, пахнущем теперь не «Molinard», а более дерзкими, восточными ароматами, по-прежнему раздавались мужские голоса и смех, часто затихавшие далеко за полночь. Леопольд, безупречный хозяин, неизменно провожал гостей до дверей с легкой, печальной улыбкой, а затем удалялся в свой кабинет или в библиотеку.
Но истинным стержнем их совместной жизни была суббота. Ритуал, завещанный тетушкой, был не только сохранен, но и возведен в ранг священнодействия. В субботу вечером Элеонора не принимала гостей. После ужина она удалялась в свою спальню, куда спустя полчаса являлся
Моё второе Я. Часть 3.