делала всегда — компактно, скромно, сдержанно — и взяла ложку. Первый глоток... второй... и вдруг — как удар током в мозг — вспышка: голос Виктора, чёткий, без эмоций: «Ты не имеешь права закрываться. Твоя пизда, соски — всегда должны быть видны сыну». Перед глазами — не образ, а реальность: массивный шокер в его руке, синяя электрическая дуга между электродами, запах озона, звук треска, и его рука, прижимающая электроды к телу Тома, к его яичкам, к его анусу...
Она не колебалась. Она раздвинула ноги. Не медленно. Не с пафосом. А резко, как будто рвёт повязку с раны — один рывок, и всё: бёдра распахнуты, колени опущены в стороны, лодыжки — на краю матраса, промежность — полностью открыта, без прикрытия, без тени, без защиты.
Стыд не был чувством. Он был физической болью — как если бы кожу содрали с внутренней поверхности бёдер. Она чувствовала каждый миллиметр своего тела, каждую каплю влаги между губами, каждый пульс клитора, и она знала — он смотрит. Даже если не хочет — тело заставит.
Том краем глаза увидел движение. Медленно, невольно, как магнитом, его взгляд скользнул вниз — и остановился. Он увидел её пизду — открытую, жар снова разлился внизу его живота.
Малые губы — всё ещё набухшие от предыдущего, тёмно-розовые, чуть влажные, с лёгким блеском слюны и ее смазки у основания; они выступали из больших на добрые два сантиметра, как два тёплых, живых лепестка, дрожащих при каждом её вдохе. Вверху — клитор: обнажённый, головка — багровая, набухшая, пульсирующая в ритме сердца. А ниже — вход: не закрытый, не сжатый, а немного приоткрытый, с тёплыми, влажными краями, из которого сочилась тонкая прозрачная струйка, стекающая по внутренней поверхности ее бедер.
Он не отвёл взгляд. Не мог. Его рука, державшая ложку, замерла в воздухе. Дыхание участилось. Член мгновенно встал — не постепенно, не с нарастанием, а взрывом: плотный, напряжённый, с головкой, уже багровой от прилива крови, набухшей, с прозрачной каплей на устье, дрожащей от каждого удара сердца. Том продолжал есть — механически, ложка двигалась, каша попадала в рот, но вкуса он не чувствовал, глаза не отрывались от её лона, от малых губ, от блестящей щели, от той самой плоти, что только что приняла его, и которая теперь ждёт его снова, и в его голове не было мыслей — только напряжение, нарастающее, как вода за плотиной, готовое прорваться.
Эмили ела. Механически. Как будто ложка была продолжением её кисти, а сознание отделилось и зависло где-то под потолком, наблюдая. Слёзы не капали — они текли двумя беззвучными ручьями. Она почувствовала, как её внутренности сжались в тугой, болезненный узел, и бросила мимолётный, вымученный взгляд на Тома.
И сразу все поняла. Его лицо было бледным, рот приоткрыт, а взгляд — неподвижный, остекленевший, прикован к её лону. Она скользнула глазами вниз, по его животу, и увидела: его член стоял — твёрдый, с натянутой кожей, по которой чётко проступали синие вены. Головка, тёмно-лиловая и влажная, была уже готова. Время вышло. Они опоздали. Пятнадцать секунд истекли, а они всё ещё сидят с ложками в руках.
Пятнадцать секунд.
Сердце ударило в грудь — не один раз, а сериями, как у зверя в ловушке.
Она резко отставила миску, каша расплескалась по матрасу, и крикнула, голос сорвался в фальцет:
— Быстро! Оставь еду! Ложись на спину!
Том моргнул — не испугался, нет, он не понял, как будто его вырвали из сна, и в его глазах был вопрос: "Почему? Что случилось?"
Эмили не ждала.
Она сама вырвала миску из его рук, одной рукой надавила на
Наказание для стервы