свалил еще до клуба — сказал, что завтра рано вставать на тренировку или хрень какую-то. А мы с Алинкой двинули в “Облака”. Она о тебе весь вечер трепалась, кстати. Мол, «моя мелкая — лучшая, без неё я бы сдохла».
Я улыбнулась, чувствуя лёгкий укол тепла в груди.
Я кивнула и пошла провожать её до двери. Марина шла впереди, её бёдра покачивались уверенно, с той самой бесшабашной грацией, которая делала её королевой любой тусовки. Платье, короткое до неприличия, натягивалось на попе при каждом шаге — тугая, упругая округлость, идеально очерченная трикотажем, без единой линии от белья. Я невольно задержала взгляд: кожа гладкая, с лёгким блеском от пота и ночного воздуха, ягодицы слегка подрагивали, мускулистые от её вечных танцев и фитнеса, с той соблазнительной ямочкой в пояснице, которая выглядывала из-под задранного подола. Это было не просто тело — это была провокация, воплощение её характера: «смотри, если хочешь, но трогать только по приглашению». От вида у меня слегка закружилась голова — смесь усталости, алкоголя в воздухе и того самого эха от ноутбучных фото.
У двери Марина резко обернулась, шагнула ближе и обняла меня крепко, прижав к себе. Её грудь мягко упёрлась в мою, соски через ткань ощущались твёрдыми точками, а от неё пахнуло клубным коктейлем, сигаретным дымом и чем-то сладким. Я замерла на секунду, чувствуя тепло её кожи сквозь тонкие бретели.
— Ты молодец, сестрёнка, — прошептала она мне на ухо хрипловато, с той своей фирменной ухмылкой. — Держи её в тонусе.
И прежде чем я успела отреагировать, её ладонь звонко шлёпнула меня по попе — не сильно, но уверенно, игриво, с лёгким жжением под джинсами. Я ойкнула, больше от неожиданности, чем от боли, а Марина рассмеялась низко, заразительно.
— Пока, красотка! Не грусти одна! — подмигнула она и выскользнула за дверь, каблуки простучали по лестнице.
Щелчок замка. Квартира снова затихла, но теперь с привкусом её аромата и того шлепка, который всё ещё теплился на коже. Я стояла секунду, потирая ягодицу, чувствуя глупую улыбку на губах — Маринка всегда такая, как ураган: врывается, оставляет след и уходит, не оглядываясь.
Ноги сами понесли меня обратно в комнату к Алине. Дверь скрипнула тихо, свет торшера отбрасывал мягкие тени на стены. Сестра лежала всё так же — лицом в подушку, платье задралось, обнажая бёдра и край тех самых чёрных кружевных трусиков. Они врезались в кожу, подчёркивая плавный изгиб ягодиц, похожий на тот, что я только что видела у Марины, но мягче, нежнее, с той девичьей округлостью, которая всегда заставляла меня задерживать дыхание. Волосы разметались по спине золотистым веером, одна прядь прилипла к влажной от пота шее. Она тихо посапывала, губы чуть приоткрыты, щёки розовые от алкоголя — выглядела такой уязвимой, такой... своей.
Я подошла ближе, сердце стучало где-то в горле. «Ей же неудобно спать в платье, — подумала я, и эта мысль показалась мне такой разумной, такой заботливой. — Надо снять, чтобы не мялось, чтобы дышала свободно». Руки сами потянулись к подолу.
Я аккуратно подхватила ткань и начала медленно стягивать платье вверх. Алина что-то промычала во сне, но не проснулась — только чуть выгнулась, помогая мне невольно. Платье скользнуло по бёдрам, по талии, обнажая живот, потом грудь. Я замерла, когда оно застряло на плечах — пришлось приподнять её руки, как куклу. В этот момент перед глазами вспыхнуло то самое селфи: она в ванной, рука прикрывает грудь, но не полностью, кружево впивается в кожу, взгляд томный, прямо в камеру. Только теперь это было не фото. Теперь это
День воссоединения