в нем, словно в ложке, мелко колебалась тягучая, мутная густая жидкость - сперма моего собственного папы. Я словно естеством ощущала его взгляд, не смея поднять глаза, но выставляя себя напоказ – как рабыня на коленях, голая, униженная, демонстрирующая полную покорность.
«В спальню... И для чего я там нужна папе, как не для...», - я постаралась отогнать от себя порочные мысли, недостойные дочери и жены своего мужа, и мои щечки вспыхнули. И даже не знаю от чего больше - от стыда или... тихого восторга...
Я встала на дрожащие ноги, ощущая, как капли соков стекают по внутренней стороне бёдер, пробка шевельнулась глубоко в анусе, сладко запульсировавшем. Моя грудь тяжело вздымалась; соски затвердели до боли; сперма, ароматная и густая, дрожала внутри рта. Каждый последующий шаг стал пыткой и блаженством... Муж никогда не видел меня такой. Никогда не заставлял быть такой. Развратной, униженной, опозоренной. И кем? Собственным папой! А я... А я и не знала, не предполагала в самой худшей... и яркой своей фантазии, что смогу настолько наслаждаться этим!
Отец шел за мной. И то, что он видит мою сломленную голую фигурку, возможно, наблюдает, как под ягодицами ходит анальная пробка при каждом шаге, заставляло ёкать сердце, а киску – сжиматься, словно ей не терпелось ощутить наполненность жестким, толстым предметом...
— Стой, Маша! Я немного передохну и займусь тобой позже, а пока свяжу тебе руки, чтобы ты не мастурбировала и не приставала ко мне, если твоя шлюшачья натура возьмет верх: я хочу, чтобы ты была под моим полным контролем, была полностью подчинена.
Я послушно остановилась перед кроватью родителей. Моё тело, всё ещё подрагивающее от недавнего унижения, но больше в воспоминаниях об оргазме, замерло в ожидании. Ожидании не страха, а в тихом, постыдном восторге. Всё моё существо уже не могло сопротивляться – оно стало покорным, подчиненным... ждущим.
Я завела руки за спину, скрестив запястья на пояснице. Папа хочет связать меня. Не дать прикоснуться к себе. Не дать разрядиться. Оставить напряжённой, как натянутая струна. Готовой. Полностью под его контролем.
Откуда-то взявшаяся верёвка (вот зачем папа останавливался возле кладовки) стянула запястья — не жёстко, но крепко, неотвратимо. Каждый виток был для меня как приговор, как сожженный мост... Но я не могу быть такой покорной! Я не должна подчиняться так безропотно! Но тогда почему мне хотелось, чтобы папа завязывал узлы крепче, жестче? Чтобы я не могла пошевелиться? Чтобы я была полностью в его власти, что он не решил бы сделать со мной...
Когда он завязал последний узел, я почувствовала, как внутри что-то окончательно сломалась. Всё! Для меня уже нет пути назад, моя роль отныне – папина игрушка, которая может быть довольна только тогда, когда он захочет со мной поиграть. А остальное время – только мечтать об этом, быть в полной готовности предоставить ему все, что от меня потребуется, полностью ему принадлежать - как рабыня, как вещь...
Папа лег на постель и, оглядев сою развратную, покорную дочь с ног до головы, приказал:
— Сядь в изножии кровати на колени и жди, когда я тобой займусь.
И уткнулся в телефон.
Не знаю, сколько прошло времени, но ожидание той минуты, когда папа мной «займется», было хуже стыда и унижения – анус сжимался на анальной пробке; налитая грудь вздымалась в тяжелом дыхании; соски затвердели до боли, стягивая кожу вокруг; из влагалища продолжало течь; сперма, ароматная и вяжущая, жгла язык...
Время на раздумья было лишним. В душе вновь возник разрыв. Разрыв между плотью и душой. Что я здесь делаю? Голая, со связанными руками. Как рабыня в ногах
Благодарность