стопки. Они не разговаривали. Даже не смотрели друг на друга. Всё было отлажено до автоматизма.
В 23:15, сдав смену Коннор кивнул ей: «Поехали». Она кивнула в ответ. Переоделась, надела куртку, вышла через чёрный ход. Дождь кончился, но асфальт блестел под фонарями, как чёрное зеркало.
Коннор сел за руль. Шэрон — на пассажирское сиденье. Машина тронулась. Знакомая дорога — M1 на север, потом съезд на второстепенную, потом ещё одна, та, что ведёт мимо залива и дальше к их городку. Свет фар выхватывал мокрые обочины и редкие дорожные знаки.
Как только они выехали за черту города и фонари стали реже, Коннор, не отрывая взгляда от дороги, откинулся на спинку сиденья и расстегнул ширинку. Звук молнии — привычный, как щелчок зажигалки.
Шерон поняла без слов. Расстегнула ремень безопасности, наклонилась через центральный подлокотник, протянула руку и достала его член. Он был ещё мягким, тёплым, пах знакомо — потом, кожей, остатками мыла. Она взяла его в рот — сначала медленно, обхватив губами головку, потом глубже, чувствуя, как он начинает набухать на языке.
Рука Коннора опустилась ей на затылок. Пальцы запутались в волосах — не грубо, но уверенно. Привычка. Ритуал. Обыденность.
На краю сознания билась даже не обида, а её призрачный фантом. Не на Сьюзан. Не на Коннора. Не на то, что он никогда не делал ей ничего подобного. Кунилингус? Забудьте это слово. Мужчины не ублажают своих сук. А именно сукой она себя и ощущала в этот момент. И именно такой сукой был и сам Коннор — по сравнению с Джоном Смитом. Смит приказывал — Коннор выполнял. Коннор приказывал — она выполняла. Простая иерархия. Никаких иллюзий.
— Кайф, — выдохнул Коннор, когда Шэрон подавила рвотный рефлекс и пропустила член до конца, уткнувшись носом в густые чёрные волосы на мошонке. Запах ударил резко — мускус, пот, соль. Она замерла на секунду, глаза заслезились, но не отодвинулась.
— Милая, а теперь полижи мне яйца.
Голос ровный, будничный, как будто просит передать соль за столом.
Шэрон выпустила член изо рта. Медленно, без звука. Наклонилась ниже. Языком прошлась по мошонке — сначала по одной стороне, потом по другой. По очереди взяла в рот каждое яйцо — осторожно, чтобы не причинить боли, хотя в голове мелькнуло: «А какая, собственно, разница?»
Коннор не смотрел на неё. Глаза на дороге, левая рука на руле, правая — на её голове. Только приказывал:
— Молодец. А теперь обратно. Я скоро кончу.
Она послушно вернулась к члену. Обхватила губами, начала двигать головой — вверх-вниз, медленно, потом быстрее. Жёсткие волосы лезли в нос, в глаза, кололи губы. Она старалась не морщиться. Старалась дышать носом. Старалась вообще ничего не чувствовать.
Коннор напрягся. Дыхание стало рваным. Пальцы в её волосах сжались сильнее.
Он кончил.
Не много. Сперма — жидкая, горькая, почти безвкусная — заполнила рот едва на треть. Шэрон сглотнула. Один раз. Два. Всё. И внезапно поняла: ей не нравится ни вкус, ни консистенция. Горькая. Жидкая. Никакая.
Интересно, она всегда была такой? Она не помнила.
Коннор выдохнул, убрал руку с её головы, застегнул ширинку одной рукой. Посмотрел на часы на приборной панели.
Она не сказала ни слова. Коннор включил радио. Какой-то старый трек The Script. Громко. Чтобы заполнить тишину. Шэрон откинулась на сиденье и закрыла глаза.
Ей было всё равно.
Минут через двадцать Уиклоу показались в лобовом стекле — сначала редкие, потом гуще, как будто кто-то рассыпал жёлтые крошки по чёрному бархату. Коннор сбавил скорость на
Разделил жену