Ближе к вечеру мы тоже возвращались домой вместе. Мама уже была обычной. Весело разговаривала с папой, рассказывала что-то об учениках своего класса. Я не особо прислушивался, задумавшись о том, как быстро мамина психика восстановилась после этого странного... изнасилования? Не уверен, что могу назвать то, что происходило этим словом. Уж очень явственно мама наслаждалась процессом, да и после её «Коленька» царапало слух.
Казалось, что мама полностью вычеркнула из памяти свой секс с Колькой-дурачком. Вот только вечером, когда папа усаживался на диван, он наступил в оставшиеся крупинки сахара:
Она побежала за пылесосом, по дороге скороговоркой рассказывая:
— Представляешь, хотела Николая чаем напоить, а сахара-то и нет. Хорошо запас под кроватью нашла. Только пакет прохудился видно – просыпался немножко.
Мама и дальше, сколько себя помню, с тех пор называла Кольку-дурачка исключительно Николаем. Продолжилось ли мамино общение с кочегаром после этого случая я не знаю. Могу, конечно, фантазировать, что мама потом наведывалась в школьную сторожку под благовидными предлогами, но ничего об этом не знаю, так что и говорить не буду.
Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что та сцена с мамой и Колькой-дурачком не прошла для меня даром.
Контраст между интеллигентной, чистой матерью-учительницей и грубым, немым кочегаром; между белым сахаром и липкой спермой на полу. Эта смесь отвратительного и сладкого, насилия и стихийного удовольствия стала для меня формулой запретного влечения. Меня до сих пор заводит мысль о сексе, лишённом всякой романтики, как акт биологического доминирования, где цивилизация смывается потом и животными инстинктами.
Кроме того, в тот день я увидел не изнасилование в чистом виде. Я увидел, как женская плоть, сама того не желая, капитулирует перед грубой мужской силой, находя в этом падении силу для преображения. И эта картина, отвратительная и завораживающая, стала ещё одним кирпичиком в фундаменте моих странных и тёмных желаний.
Даже несмотря на новые веяния с акцентом на «активное, осознанное согласие», не могу окончательно согласиться с этим. Опять же, можете называть меня конченным извращенцем или моральным уродом, но уж слишком много в моей взрослой жизни было моментов, когда женское «нет» означало лишь «мне стыдно признаться, что я тоже хочу тебя».
Что ж. На этом закончу главу и продолжу свою историю о том, как благодаря своей любознательности я раньше времени узнавал о взрослой жизни своих родителей.
Неосторожная мечта