сдерживая стон. «Чувствуется вес. Чувствуется... контроль. Ну что, Грейнджер? Оценила свои новые акценты?»
Вопрос висел в воздухе, отравленный непроизнесённой угрозой. Гермиона подняла на неё глаза. Она видела торжество. Видела расчёт. И видела в глубине зелёных глаз намёк на что-то большее — на аппетит, лишь раздразнённый, но не утолённый.
Инстинкт, отточенный месяцами рабства, сработал мгновенно. Сопротивление, протест — это путь к чему-то новому, ещё более страшному. К тому, что затронет лицо, последний оплот.
«Они... впечатляют, госпожа Паркинсон», — выдавила она, заставляя губы изобразить что-то вроде признательности. Голос звучал глухо, но ровно.
«Впечатляют? — переспросила Пэнси, и её улыбка стала шире, острее. — Рада это слышать. Потому что я уже размышляла о целостности образа. Этим золотым искоркам на лице явно не хватает компании. Пирсинг брови, например. И губы — колечко в нижней губе смотрелось бы дерзко. А может, даже туннели в ушах. — Она сделала театральную паузу. — Правда, после этого тебе пришлось бы менять все документы. На старых фотографиях ты была бы совсем неузнаваема».
Слова падали, как удары топора. Пирсинг на лице. Туннели — эти отвратительные, растянутые дыры. Новые документы. Официальная смерть Гермионы Грейнджер в паспортном отделе. Паника, слепая и всепоглощающая, захлестнула её с новой, невиданной силой. Разум отключился. Остался лишь животный ужас перед потерей лица.
Она не помнила, как рухнула на колени. В следующий миг она уже обхватывала ноги Пэнси, прижималась к ним мокрым от слёз лицом, целовала дорогую ткань её брюк.
«Нет... умоляю, нет... — её голос был хриплым от рыданий. — Пожалуйста, не трогайте лицо... Я сделаю что угодно... всё, что вы прикажете... только не лицо... Я согласна на что угодно другое... умоляю вас...»
Это был вопль загнанного в угол зверя. Она торговалась, предлагая всё своё тело, всю свою волю, всю оставшуюся свободу — за одну-единственную уступку: неприкосновенность своего лица. Это была последняя черта.
Пэнси стояла неподвижно, позволяя ей рыдать у своих ног. На её лице играли эмоции: удовлетворение от такой абсолютной, униженной мольбы, лёгкая досада от отказа от своих планов и... холодный, расчётливый интерес. Она смотрела вниз, и в её взгляде что-то щёлкнуло. Это было не просто поражение — это была полная капитуляция на её условиях.
Она мягко, но неумолимо высвободила свои ноги. «Встань».
Гермиона, всхлипывая, поднялась, не в силах поднять взгляд.
«Хорошо, — произнесла Пэнси, и в её голосе звучала странная, деловая удовлетворённость. — Я принимаю твои условия. Никакого пирсинга на лице. Пока».
Слово «пока» повисло в воздухе, но сейчас оно было ничтожной платой.
«Но запомни, — продолжила она, подходя так близко, что Гермиона чувствовала её дыхание. — Ты сама это предложила. «Всё, что угодно другое». Твои слова. И я их приняла к сведению. Когда придёт время для следующего шага... для следующего «чего угодно»... у тебя не будет права голоса. Потому что ты уже отдала его. Добровольно. В обмен на своё милое, нетронутое личико. Ясно?»
Гермиона поняла. Она только что подписала себе новый, бессрочный вексель. Она продала все будущие возможности сказать «нет» за временную безопасность своих черт. И покупатель получил товар.
«Да, госпожа Паркинсон. Ясно», — прошептала она, чувствуя, как внутри застывает новая, ледяная пустота — пустота окончательно проданной воли.
«Отлично. А теперь... — Пэнси улыбнулась, и в её глазах вспыхнул знакомый, хищный блеск. — Прояви свою благодарность должным образом. На колени. И покажи, как ценишь мою снисходительность».
Гермиона опустилась на колени. Движения её были отлаженными, бездумными. Тяжёлые золотые кольца в сосках отдавались глухой, унизительной болью при каждом её движении. Она заплатила за своё лицо. И теперь, как и всегда, ей предстояло заплатить и
выпускной