Меня переворачивают на спину, и я вижу как в тумане несколько лиц, склонившихся надо мной. Один из них, с дикими глазами, грубо входит в мой рот, почти заставляя задыхаться. Я чувствую, как его член пульсирует, и он кончает, заливая мое лицо спермой. Другой, с злобной ухмылкой, грубо входит в меня сзади. Боль становится невыносимой, и я теряю сознание на несколько секунд.
А утром — я проснулась лежа на снегу в незнакомом переулке, почти голая, без вещей, без документов, с болью во всём теле и с ощущением, что теперь я уже точно одна. Чулочки и туфельки — вот все что на мне осталось. И лифчик который едва держится.
И вот я стою, в босоножках, на снегу. На мне одно белье и чулочки. И стыдно. Даже не столько за то, что произошло. Стыдно, что я была такая глупая. Такая доверчивая. И что теперь — идти некуда.
Я знала только одно: если где-то ещё остался человек, который может меня вспомнить — это Катя. Пусть прошло много лет. Пусть я даже не помню, как она сейчас выглядит. Но может... может, она вспомнит меня.
Мне оставалось только одно — идти. Искать. Плевать на холод. Плевать на то, что пальцы на ногах уже не гнулись, а кожа покрылась красными пятнами. Плевать на то, что я вся дрожала, как осиновый лист. Я выжила после той ночи — значит, должна дойти.
***
Я поразмыслив, вспомнила, что Катя как-то упоминала в письме: живёт вроде бы на Brighton Avenue, где-то между Седьмой и Десятой улицами. Не точно, конечно — всё смутно, давно это было, да и письмо то я тогда мельком прочитала. Но попробовать можно. А что ещё оставалось? Бродить бесцельно? Замерзать под чьей-то витриной?
Нет, я не такая. Я всегда была решительная. Из любых неприятностей выбиралась — и сейчас выберусь, думала я.
Я подошла к женщине, стоявшей у автобусной остановки, и осторожно спросила, как пройти на Brighton Avenue.
Та подняла на меня глаза — тяжёлые, серые, с удивлением и какой-то неприязнью. Она посмотрела на моё мокрое тело, на чулочки, на мою голую мохнатку между чулочками. Срам то какой. На босоножки, испещрённые ледяной крошкой... и просто указала рукой:
— Два квартала прямо, потом налево.
Ни слова больше.
Ни «Ты в порядке?», ни «Тебе помочь?», ни даже обычного «Ты не замёрзнешь так?»
Только взгляд из-под лобья и быстрый разворот обратно к телефону.
Им тут, наверное, действительно не принято лезть в чужие дела. Или, может, такие, как я, — не редкость.
Я кивнула и пошла.
Недалеко, к счастью. Всего несколько улиц. Подумаешь — улицы. Я — сибирская. Не из робкого десятка. Не такую мерзлоту знала, правда. Но одно дело — когда ты в валенках и шапке, и совсем другое — когда ты идёшь в босоножках по снегу, в мокром, в облепивших тело чулочках.
Снег всё шёл и шёл. Лёгкий, пушистый, он не спасал — только усугублял. Он лип к моим волосам, заплетался в ресницы, таял на разгорячённой коже и стекал холодными ручейками по спине. Я шла, обхватив себя за плечи, прижимая руки к себе так сильно, будто могла бы согреться. Но это почти не помогало.
Ветер пронизывал до костей. Я чувствовала, как кожа на плечах и бедрах покрывается мурашками, как пальцы на ногах уже не ощущают асфальт — только тупую боль. Я шла, стараясь держать голову прямо, хотя лицо немело от ледяного воздуха. Я не плакала — слёзы бы всё равно замёрзли.
— Минус один, — повторяла я про себя, будто заклинание. — Это не Сибирь. Тут не умрёшь.
Как мне делали ремонт (кухня)