Их тела сплелись окончательно, как два животных, которых заперли в одной клетке и обкололи афродизиаками. Платформа под ними уже блестела от их пота и ее соков. Зрители за стеклом тихо переговаривались, кто-то снимал на телефон.
Они больше не были матерью и сыном. Они были двумя кусками мяса, которые наконец-то разрешили трахаться. И они собирались сделать это так, чтобы никто в этом зале никогда не забыл.
Поза возникла не по их выбору, а как будто ее кто-то извне втиснул в их тела: она оседлала его лицо, но развернутая спиной к его глазам, тяжелые, зрелые бедра сжали виски сына так плотно, что свет из зала почти погас. Остался только полумрак между ее ног: густой, животный, влажный запах взрослой женщины, который ударил ему прямо в мозг, будто его нос уткнули в мокрую, горячую тряпку. Он задохнулся от этого запаха — своего детства, стирального порошка, пота и чего-то нового, запретного, что теперь текло по ее складкам.
А его собственный член, уже твердый против воли, оказался прямо у ее губ. Он почувствовал ее прерывистое, горячее дыхание на головке — и тут же стыд раскаленным гвоздем вонзился в живот. «Это мама... это же мама...» — мелькнуло где-то на краю сознания, но сыворотка тут же размазала эту мысль, как грязь по стеклу.
Она не поцеловала его сразу. Сначала ее губы прижались к внутренней стороне бедра — нежно, почти матерински, и от этого стало еще страшнее. Он дернулся, как от удара током: прикосновение прокатилось внутри его таза, отдаваясь прямо в ее клиторе. Она вздрогнула сверху, и он почувствовал ее дрожь своими щеками. Потом ее язык — широкий, материнский, тот самый, что когда-то вытирал ему сопли — медленно провел от основания мошонки вверх, обводя каждую складку. Он выгнулся, выдавливая из горла хриплый, жалкий стон, который тут же отозвался у нее между ног влажным спазмом.
Он должен был ответить. Должен. Протокол требовал симметрии. Руки сами легли на ее тяжелые бедра — кожа была горячей, липкой от пота. Он приподнял голову и уткнулся носом в ее промежность. Запах ударил снова — теперь уже невыносимо близко: спелый, резкий, с кислинкой и чем-то металлическим. Он выдохнул дрожащей струей прямо в ее губы и услышал, как она всхлипнула — звук был одновременно ее и его собственным.
Язык вышел сам. Сначала он коснулся складки, где бедро переходило в ягодицу — кожа там была тоньше, соленее. Он лизнул — и она дернулась так, что чуть не задушила его бедрами. В тот же миг он почувствовал, как ее язык делает то же самое с ним: обводит край его ануса, осторожно, но настойчиво. Стыд залил его до ушей — он буквально ощутил, как краснеет все тело, как будто спонсоры за стеклом сейчас видят, что сын лижет собственную мать в зад, а мать лижет сына.
Потом они оба, одновременно, поддались.
Ее язык нырнул прямо в него — теплый, настойчивый, влажный. Он завыл в ее пизду, заглушенный ее плотью, и тут же его собственный язык вошел в ее анус — скользкий от геля, горячий, пульсирующий. Они оба задрожали, как от удара током. Каждое движение языка в ее заднице отдавалось у него внутри, будто это его собственную дырочку растягивали и лизали. Каждое ее проникновение в него — он ощущал у нее между ног, будто это ее клитор сейчас трахали языком.
Они уже не знали, кто из них стонет. Горячие слезы текли по его щекам и капали ей на лобок; она глотала их вместе с его предэякулятом.
Случий на остановке