Знаете, это чувство, когда сидишь ночью в темноте, экран монитора светит в лицо, а в наушниках голос какого-то чувака, который зарабатывает тысячи долларов просто так, играючи в казу или стримит? У меня такое было каждый вечер. Точнее, каждую ночь. Потому что днём в этом доме нормально не посидишь.
Острошицкий Городок — место тихое. Даже слишком. Летом тут пахнет сиренью и конечно же жареной картошкой из всех дворов. Зимой — печным дымом и тоской. До Минска двадцать минут, но для моих родителей это как другой континент. Отец говорит: «В Минске только деньги тратить». Мать вздыхает: «Вот выучишься, тогда и поедешь».
Я учусь. В смысле, пытаюсь. В школе меня считают задротом, потому что я шаpю в компах лучше, чем учитель информатики, который до сих пор учит как пользоваться виндой семеркой и рисовать карандашиком в паинте. Дома меня считают вечным ребёнком, который вечно просит деньги на «какие-то железки». А деньги нужны. Комплектующие нынче дорогие, а стипендии у меня нет, потому что я ещё школьник. Последний год, правда. Одиннадцатый класс ни хухры мухры.
Вечером, когда все уснули, я сидел в своей комнате. Бывшая кладовка, честно говоря. Три на два метра, кровать, стол, комп и есть еще отдельное помещение, но пустое еще, я еще не придумал, что туда хочу. Зато своя. И интернет свой, который я сам провёл, потому что отцу было лень разбираться с роутером. Он вообще в технике ноль. Для него компьютер — это «та штука с кнопками в ящике». Я иногда думаю: как такой человек стал главврачом районной больницы? Но это отдельная история.
В наушниках — Мелстрой. Тот самый пацан из Беларуси, который рубит бабло в казино. Я смотрел его стрим, и у меня челюсть отвисла. Он просто сидел, тыкал на кнопки, а деньги капали. Тысячи. Долларов. За один вечер.
— Блин, — сказал я вслух. — Повезло же человеку.
В комнате было душно. Окно выходило во двор, и оттуда тянуло скошенной травой и ещё чем-то сладким — наверное, кто-то пирожки в духовочку поставил. Я снял наушники и прислушался.
В доме было тихо. Слишком тихо. Обычно в это время отец храпел так, что стены дрожали, но сегодня он, видимо, уснул на боку. Мать возилась на кухне — я слышал, как звякнула кружка. Она всегда перед сном пила чай с ромашкой. Говорила: «Нервы успокаивает».
Я встал и на цыпочках подошёл к двери. Приоткрыл.
Коридор был тёмный, но из кухни внизу, падал свет. Я увидел мать. Она стояла ко мне спиной, в своём любимом халатике — коротком, шёлковом, который она купила в Ждановичах за смешных ценах. Халатик был такой тонкий, что я видел всё. Каждую линию. Каждый изгиб.
Вера Андреевна, моя мать. Сорок один год, а выглядит — я даже думать не хочу, как она выглядит. Потому что когда начинаешь думать, останавливаться трудно. У неё фигура, от которой у мужиков в очереди в поликлинике челюсти отвисают. Особенно когда она наклоняется над столом заполнять карточки. Я сам видел раз тыщу раз. И каждый раз хотелось провалиться сквозь землю от стыда и ещё от чего-то, о чём даже думать нельзя.
Она налила чай, повернулась... и замерла.
— Паш? Ты чего не спишь?
Я застыл в дверях, как дурак. Она смотрела на меня, и я знал, что она видит мой взгляд. Видит, куда я смотрю. Потому что халатик распахнулся, когда она поворачивалась, и там, под ним... ничего не было. Вообще ничего.
— Воды попить, — прохрипел я.
— Иди попей, — она улыбнулась. Спокойно так, будто ничего особенного. Поправила халатик,
Клизма для Леночки