«нормально», пока в доме чисто и счета оплачены. Но «нормально» — это первый шаг к тому, чтобы стать чужими людьми. Леха не «придумывает», он просто кричит о помощи, а она затыкает уши своими делами.
Я прижал Алису к себе, и в этот момент мне стало по-настоящему страшно. Страшно от того, как легко рациональность и бытовая логика могут задушить то, что делает нас счастливыми.
— Давай договоримся, — тихо сказал я Алисе. — Если я когда-нибудь стану «невнимательным и забывчивым», а ты начнешь прятаться от меня за какими либо занятиями — давай лучше будем ругаться, бить посуду и выплескивать всё, но не превращать нашу жизнь в это «нормально».
Алиса грустно улыбнулась: — Для этого, мой дорогой, нам и нужно иногда вытряхивать из себя всю эту «нормальность» и помнить, кто мы на самом деле под слоем повседневной пыли, давать волю своим чертям и самым пусть и больным фантазиям…
Дом погрузился в ту глубокую, синюю тишину, которая наступает лишь после полуночи. В детской давно затихло дыхание дочки, а за окном город замер под тонким слоем инея. В спальне не было света, кроме бледного лунного диска, разрезавшего тьму и ложившегося серебряными полосами на измятые простыни.
Алиса стояла у окна, обнаженная и освещенная лунным светом (практически Булгаковская Маргаритта) глядя на пустой двор, где еще утром стоял раздавленный Леха и холодная, как мрамор, Маргарита. Её силуэт в полумраке казался нереальным, словно вырезанным из ночного тумана.
Я подошел сзади. Я не спрашивал разрешения. Я просто помнил её просьбу: «Не дай мне превратиться в тень». Мои руки легли на её плечи, и я почувствовал, как она вздрогнула — не от страха, а от узнавания той самой «неправильной» энергии, которую мы оба так жаждали сохранить.
— Ты позвонил ему? — тихо спросила она, не оборачиваясь. — Да. Постарался напомнить ему о том, что он мужчина, а не мебель.
Алиса медленно повернулась. В слабом свете свечей её глаза казались бездонными колодцами, полными древней, первобытной женской силы. Она шагнула ко мне... Она была прекрасна в своей «неправильности». Растрепанные иссиня-черные локоны, лукавая улыбка и этот взгляд — вызов всему миру с его скучными правилами. Я подошел вплотную, чувствуя, как воздух между нами буквально наэлектризовался.
Мои руки легли на её талию, пальцы ощутили бархатистую теплоту её бедер. Алиса прерывисто вздохнула и подалась вперед, вжимаясь в меня всем телом. Её «фарфоровая» кожа в свете свечей казалась золотистой, живой, пульсирующей.
— Покажи мне... — прошептала она, обвивая мою шею руками и заставляя склониться к её губам. — Покажи, что мы никогда не замерзнем.
И я показал. Это была не просто страсть — это была клятва.
Я подхватил её, чувствуя её вес, её податливость и одновременно — её силу. Когда её спина коснулась прохладной простыни, а я навис над ней, мир окончательно перестал существовать.
Я целовал её ключицы, спускаясь ниже, к нежной груди, чувствуя, как её сердце бьется под моими губами, словно пойманная птица. Алиса выгибалась под моими прикосновениями, её стоны заполняли комнату, сплетаясь в единый ритм с моим дыханием. Она была жадной, требовательной, она вела меня за собой в ту глубину, где нет имен и званий, только два существа, нашедшие друг друга в бескрайней пустоте.
Каждое движение было детальным, осознанным, наполненным тем самым смыслом, который Леха потерял, а мы хранили как величайшее сокровище. Её ноги, сильные и стройные, переплелись с моими, удерживая меня, не давая отстраниться ни на миг. В этот момент мы были не просто мужем и женой — мы были соучастниками самого прекрасного преступления против серости бытия.
ЮНОСТЬ ПЕТРА