Она позвонила в десять вечера, когда я уже валялась на диване в пижаме и доедала третье печенье, и заорала в трубку так, что я чуть не оглохла:
— Софи! Собирайся! Мы едем в «Пирамиду»!
— Куда? — простонала я, глядя на своё отражение в тёмном экране телевизора. — Кать, я уже старая для клубов.
— Тебе двадцать пять, дура! — заржала она. — Там сегодня диджей из Питера, народ будет угарать до утра. Одевайся сексуально, я заеду через час.
Я вздохнула, отложила печенье и поплелась в душ.
Через полтора часа мы уже стояли у входа в «Пирамиду» — самый модный клуб в городе, куда я не заходила лет сто. Очередь извивалась вдоль стены, как живая змея, — девушки в блёстках, парни в рубашках с закатанными рукавами, запахи духов и перегара, визгливые голоса, смех. Фейсконтрольщик с лицом кирпичом пропускал по одному, цепко оглядывая каждого. Катька просочилась первой, я за ней, и через минуту мы уже тонули в грохоте музыки, стробоскопах и запахах пота, духов и дешёвого алкоголя.
Клуб гудел, как огромный улей. Тысячи огней дробились в зеркальных шарах, лазеры резали темноту, басы вибрировали в груди так сильно, что казалось, сердце бьётся в ритме четырёхдольного бита. Танцпол колыхался сплошной массой тел — руки вверх, бёдра в такт, влажные лица, блестящие от пота. Диджей за пультом что-то кричал в микрофон, перекрывая музыку, но слов было не разобрать — только ритм, только бас, только этот всеобщий угар.
— За бар! — заорала Катька, таща меня за руку.
Мы пробрались сквозь толпу, лавируя между танцующими, чувствуя локтями чужие тела, спинами — чужое тепло. Бар сверкал неоновыми огнями, бутылки выстроились ровными рядами, бармен ловко жонглировал шейкером. Мы выпили текилы — раз, потом ещё, потом ещё.
Огонь прокатился по горлу, разлился теплом в животе, ударил в голову лёгким дурманом. Катька заказала нам коктейли — ярко-розовые, в высоких бокалах, с кусочками ананаса на краю. Я пила и чувствовала, как напряжение уходит, как тело расслабляется, как хочется двигаться, прыгать, раствориться в этой музыке.
Катька через полчаса куда-то исчезла — увязалась за каким-то парнем в кожанке, я даже не успела спросить, как его зовут. Видела краем глаза, как они целовались у колонки, как его руки шарили по её спине, по ягодицам. Потом они растворились в толпе, и я осталась одна у барной стойки, допивая четвёртый (или пятый?) коктейль.
Музыка гудела в голове, в груди, между ног. Я смотрела на танцпол — сплошное море тел, извивающихся, стонущих, живущих в этом ритме. Хотелось туда. Хотелось забыться. Хотелось, чтобы кто-то подошёл, взял за руку, увёл в темноту.
И тут он появился.
Я заметила его не сразу — сначала просто краем глаза, какое-то движение у стойки. Он стоял в двух метрах, облокотившись о бар, и смотрел на меня. Прямо. Не отрываясь.
Высокий, чуть выше меня, с широкими плечами и узкими бёдрами. Короткие тёмные волосы, чуть взлохмаченные, будто он только что провёл по ним рукой. Лёгкая небритость, подчёркивающая линию челюсти. Глаза — тёмные, почти чёрные, с хитринкой, с огоньком, от которого у меня внутри всё дрогнуло.
Одет просто — чёрная футболка, обтягивающая грудь, под которой угадывались твёрдые мышцы, джинсы, сидящие идеально, подчёркивающие длинные ноги. На запястье — часы, простые, мужские.
Он смотрел на меня так, будто мы были одни в этом клубе. Будто не существовало ни музыки, ни толпы, ни этого безумного мира. Только я и он.
Я отвела взгляд первой. Допила коктейль, поставила бокал на стойку. Краем глаза видела, что он подходит.
Воронины