его глазах читалась не пошлость, а простая, грубая правда бывалых людей, вырывающих у жизни крохи личного счастья там, где могут.
Я почувствовал странный укол - не осуждения, а почти зависти. У них всё просто. Есть тяготы дома, есть радость в рейсе. Всё честно, без моих терзаний и самоедства.
— Я понимаю, — сказал я, и голос мой прозвучал более хрипло, чем я ожидал: - Мешать не буду. И, давай, на ты.
Лицо прораба просветлело.
— Спасибо, капитан - он криво усмехнулся и пошёл распоряжаться разгрузкой.
Я остался один на мостике. «Любовні справи». Фраза висела в воздухе, обрастая для меня новым, болезненным смыслом. На этом корабле, оказывается, будет не только краска и одиночество. Будет своя, чужая, простая и ясная любовная история. А я буду её молчаливым свидетелем, капитаном призрачного судна, везущего в своём чреве чужие страсти и свои собственные, никому не нужные, призраки.
И я снова погрузился в воспоминания об Оле...
Я сошёл на берег в первом же крупном магазине, закупил провизию для себя, дюжину бутылок пива «Жигулёвское», копчёных колбасок, несколько плиток шоколада «Алёнка». А потом, в глубине магазина, за прилавком с надписью «Вина-водка», увидел цель своей поездки — ряды бутылок с легендарной украинской горилкой. Я помнил просьбы приятелей из Ленинграда. Я взял для них аж два десятка бутылок, даже не подозревая, насколько эта горилка станет для меня не товаром для друзей, а очень пригодится мне.
Вернувшись на корабль, уже слышал голоса с жилой палубы - низкий гул голосов, металлический лязг. Прибыли. Я, не желая сейчас ввязываться в знакомства и объяснения, прокрался по верхней палубе к своей каюте, с трудом дотащив тяжёлые сумки.
Вечером, открыв бутылку пива и нарезав пряной колбаски, я устроился за столом. За стеной слышались приглушённые шаги и голоса - корабль потихоньку оживал. И вдруг тихий стук в дверь.
— Войдите.
Дверь открылась, и в каюту, пахнущую пивом и колбасой, вплыл другой, тёплый и аппетитный запах - варёных макарон и сыра. На пороге стояла она. Женщина лет тридцати, с лицом, в котором читалась какая-то житейская мудрость. Пышные светлые волосы были собраны в небрежный пучок, из-под которого выбивались кудряшки. Но больше всего бросалась в глаза её фигура - пышная, крепкая, «кровь с молоком». Простой ситцевый сарафан обтягивал высокую, упругую грудь и округлые бёдра. Я сразу понял, что это наша повариха. Стало понятно, что привлекает в ней Олега Владимировича - в ней была та самая земная, щедрая женственность, которая обещает покой и уют.
— Добрый вечер, пане капiтане, - сказала она, и её голос зазвучал низким, грудным контральто с мягким украинским напевом. - Ой, який ж молодесенький та гарненький... - она улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики мелких морщинок: - Я Оксана. Кухарка. Принесла вам макарони з сиром. Сьогоднi ще камбуз не готов, але завтра вже буде i обiд, i вечеря справжнi. А снiданок я вам завтра теж принесу.
Она ловко поставила передо мной тарелку с дымящимся блюдом, пахнущее домашней простотой. Её движения были уверенными, хозяйскими.
— Олег Владимирович сказав, що ви не проти... того... щоб я з ним у каютi. Дякую, що не прогнали - в её глазах мелькнуло что-то вроде виноватой благодарности.
Она постояла ещё мгновение, оценивающе и по-матерински ласково глядя на меня и на мою скромную трапезу, кивнула и вышла, тихо прикрыв дверь.
Я сидел, глядя на тарелку с макаронами, которые пахли так, как готовила моя бабушка в детстве. Этот простой жест заботы всколыхнул во мне новую волну тоски. Оксана была другой - не искрящейся и запретной, как Оля, не родной
Ольга