тусклый свет — видимо, Оксана пошла в душевую смывать с себя следы страсти.
Я заставил себя отвернуться, отшагнул в темноту коридора. Хватит. Это не моё. Это их жизнь, их постель, их страсть.
Вернулся в каюту, разделся и лёг. Койка мягко покачивалась в такт работе буксира. Закрыл глаза, приказал себе спать. Завтра долгий день, надо будет знакомиться с этой бригадой «художниц», разбираться с графиком работ, делать вид, что я тут главный.
Но сон не шёл. Перед глазами стояла она. Оксана. Не её лицо, нет — её тело в свете прожектора. Изгиб спины, тугие ягодицы, вздрагивающие от каждого толчка, тяжёлые груди, качнувшиеся, когда она прогнулась ещё сильнее. И ритм. Этот проклятый, животный ритм, въевшийся в подкорку. И эта последняя картина — как он вышел из неё, и по бедру стекло...
Я перевернулся на спину, уставился в темноту подволока. Не помогало. Мысли сами собой сворачивали на Олю. Как она пахла. Как её кожа становилась горячей под моими пальцами. Как она выгибалась, когда я входил в неё. Как её рот — влажный, тёплый, бездонный — принимал меня целиком.
Простыня стала тесной. В паху пульсировало, наливаясь тяжестью. Я ещё попытался сопротивляться, приказал себе думать о графике работ, о краске, о трюмах — но тело жило своей жизнью. Оно помнило. Оно хотело.
Рука сама скользнула вниз. Я закрыл глаза, и под веками уже не было темноты — там была Оля. Но теперь, странным образом, её черты смешивались с тем, что я только что видел. Её лицо — и тело Оксаны, покорно прогнувшееся на столе. Её тихие стоны — и хриплое дыхание прораба за кадром. Я представил, что это я стою сзади, вцепившись в её бёдра. Что это мои руки сжимают её грудь. Что это я двигаюсь в ней — глубоко, яростно, жадно, до самого конца.
Дыхание сбилось, стало рваным. Я кусал губу, чтобы не застонать в голос, боясь, что тонкие переборки каюты не скроют звуков. Движения руки становились всё быстрее, всё отчаяннее — я догонял призрак, ловил ускользающее наслаждение, которое когда-то дарила мне Оля, которое только что так щедро, так по-животному просто брали двое в каюте старпома.
Финал наступил внезапно, горячей волной, вырвавшейся сдавленным выдохом в подушку. Тело выгнулось и обмякло, оставляя после себя липкую теплоту на животе и горькое послевкусие стыда.
Я полежал ещё немного, восстанавливая дыхание. Потом встал, нашарил в темноте полотенце, стёр с себя липкие следы одиночества..
В иллюминатор всё так же светил прожектор буксира. Я не стал смотреть в сторону каюты старпома — там уже погасили свет. Их дело сделано. Моё — тоже.
***
Утро встретило меня солнцем, заливающим каюту сквозь незашторенный иллюминатор. Май — он и есть май, даже на воде. Небо очистилось от ночной дымки, синело высоко и чисто, и только на горизонте лениво клубилась вата белых облаков. Буксир мерно урчал, тащил нас дальше по зелёной воде, берега плыли мимо — уже не киевские, совсем незнакомые, дикие, поросшие лесом до самой воды.
Голова гудела после ночи, во рту было сухо и гадко. Я долго стоял под душем, пытаясь смыть с себя липкий осадок вчерашнего стыда, вода немного помогала.
Надел рабочую робу, решив, что китель теперь лишним. Слишком официально. Слишком по-капитански. А я тут кто? Наблюдатель. Призрак на корабле, полном живых людей.
После завтрака, который Оксана снова принесла в каюту — сырники, кофе, масло, свежий хлеб, и отдельно, в мисочке, ложка малинового варенья, — я поднялся в штурманскую рубку. Формально нужно было проверить навигационное оборудование, проложить предварительный курс на завтрашний переход. По факту — надо было
Моя первая женщина